Реки не замерзают

Родился мал, вырос пьян, помер

глуп... Ладно, Бог не выдаст, свинья не съест, — Иван Васильевич откинулся на

спину, — Отдохну малость… Сквозь рваное зеленое сито ветвей капала ему в глаза

прозрачная небесная голубизна, затекала в голову и, смешиваясь с пряным запахом

свежескошенных трав, кружила там пьянящим хороводом. Вот она, земля-то родная, да

небо наше… Мысли стали вязнуть, путаться… Иван Васильевич понял, что, если сей

момент не поднимется, то уснет. Противится не стал, закрыл глаза и тут же,

словно провалившись куда-то, действительно уснул…

Солнце, луна,

звезды… — все это, открытое ему одновременно, не смешивается друг с другом, но

наполняет живым неземным светом огромный мир, в котором он — мельчайшая

песчинка. Кто я? Он боится хоть что-то сказать — что его слово в этой

невместимой в разум огромности? Но чей-то голос отражается эхом от звезд,

обтекает словами луну, касается солнца… ""Господь наказывал меня за грехи

то потопом, то мором. И все я не каялся, наконец Бог наслал великие пожары, и

вошел страх в душу мою и трепет в кости мои, смирился дух мой…"" Чьи это

слова? Чей это голос? Мой… Он пугается… Кажется, все звезды смотрят сейчас

только на него — он в самом центре этого необъятного мира…

Небесная твердь

лопается, он падает, летит куда-то вниз… Вот он уже в просторной комнате, за

столом. Горят свечи… Множество свечей в массивных подсвечниках.  Он видит себя

со стороны: он в крытой красным бархатом собольей шубе с большим отложным

воротником… золотые пуговицы, жемчуга… на ногах — красные сафьяновые ичеги… Он

что-то пишет, обмакивая перо в золотую чернильницу…"

"""Се аз,

многогрешный и худый раб Божий Иоанн, пишу сие исповедание своим целым разумом.

Душею убо осквернен есмь и телом окалях. Яко же убо от Иерусалима божественных

заповедей и ко ерихонским страстем пришед, и житейских ради подвиг прелстихся

мира сего мимотекущею красотою…

Се заповедаю

вам, да любите друг друга, и Бог мира да буди с вами. Аще бо сия сохраните, и

вся благая достигните; веру к Богу тверду и непостыдну держите крепко, за нее

страждите крепко и до смерти. А сами живите в любви. А воинству, поелику

возможно, навыкните…

И вы б, дети

мои, Иван и Федор, жили бы в любви и в согласии заодин, и сей мой наказ

памятовали бы крепко. Аще бо благо учнете творити, вся вам благая будет. Аще ли

злая сотворите, вся вам злая сключатся, яко же речено бысть во Евангелии: аще

кто преслушает отца, смертию да умрет…""

Он вчитывается

и ужасается: кому я пишу? Федор — в Твери. А Иван? Кто Иван? Но тут его

пронзает ужасающее прозрение.

— Нет, — шепчет

он, словно отмахиваясь, — не может быть!

— А что бы ты

хотел, грешный Ивашка?

Он

оборачивается и видит отца Сильвестра.