Дымная река

Прозвучала команда «свистать всех наверх», был отдан приказ смотреть в оба, поскольку о здешних местах ходила дурная слава, и всякое появившееся судно могло оказаться пиратским кораблем. Сигнальщиков выставили на нос и корму, марсовые заняли позиции на мачтах.

— Табар лагао! Поглядывай! Габар утхао! Не зевай!

Подняв брамсели и трюмсели, «Анахита» летела впереди ветра, круто кивая волнорезом, рассекавшим пенистые буруны. Остров скрылся из виду, но на закате вновь появилась его окутанная облаками горная вершина.

Зрелище разволновало Бахрама, напомнив об ином путешествии, случившемся двадцать два года назад, и другом далеком острове.

— Скажи-ка, ты помнишь нашу давнюю встречу с полководцем? — обратился он к Задигу.

Тот рассмеялся:

— Конечно, Бахрам-бхай! Как такое забудешь?

Было это в феврале 1816-го, когда на борту «Каффнеллса» приятели плыли в Англию. Покинув Кантон, через два месяца они пришли в Кейптаун, где их ждала потрясающая новость: Наполеон Бонапарт сослан на маленький остров в Атлантике. Известие ошеломляло, поскольку в Макао ходили слухи, будто после победы при Ватерлоо герцог Веллингтон вздернул императора на дереве. И вот нате вам — Бонапарт, оказывается, заточен на острове Святой Елены, следующем порте захода «Каффнеллса». Вероятность хоть краем глаза увидеть бывшего властелина взбудоражила пассажиров шхуны."

"Бахрама, в то время слабо разбиравшегося в европейской политике, новость впечатлила не особо, но вот друга его сразила, точно удар молнии. Когда Бонапарт вторгся в Египет, он, пятнадцатилетний мальчишка, жил в отчем доме в районе Маср аль-Кадима, что в старом Каире. Память ярко запечатлела панику, охватившую округу при известии, что французская армия заняла Александрию и движется к столице. Когда над пирамидами поднялась пыль сражения, Задиг был среди тех, кто взобрался на церковь аль-Муаллака[28] и слушал канонаду, доносившуюся из-за реки.

Победа Бонапарта сказалась на нем по-всякому, в большом и малом: он стал брать уроки французского языка и вместе с кузенами ездить верхом, что прежде им, христианам, не дозволялось; Задиг навсегда запомнил свою первую рысцу по каирским садам Эзбекия. А еще он приобрел навыки своего будущего ремесла, поступив подмастерьем к французскому часовщику.

Изменилась и жизнь многих его родичей: одни, кое-как изъяснявшиеся по-французски, стали переводчиками в оккупационной армии, другие получили работу в открывшейся печатне. А вот судьба дядюшки Орхана Карабедьяна переменилась в корне: иконописец, вечно без гроша в кармане, он еле-еле сводил концы с концами, существуя на церковные заказы, но теперь французские офицеры осаждали его просьбами о картинках с видами коптского Египта — им было все равно, что он вовсе не копт, а армянин.