Ребенок для Азата

Смотрел на нее, такую беспечную, улыбчивую, красивую, словно грех оживший, и в голове совсем не кровавые картинки проносились, а огненные, обжигающие! Сладкие! Как тот самых грех. Как она сама.

И когда поймал ее, вдоволь наобнимавшуюся с половиной своих коллег, включая непосредственного начальника, что опять-таки наводило на самые неприятные мысли о том, каким образом неопытная девочка могла попасть в такую корпорацию и на такую должность… Когда поймал у туалетной комнаты, куда вообще не стоило сейчас заходить, потому что брат и без того еле сдерживался, а тут бы совсем слетел с тормозов, если б помешали наказывать белокурую шведку за ее безобразное поведение…

Я тоже был в ярости. Тоже был в гневе.

Но, когда мы оказались один на один за закрытой дверью, где никто не мог помешать, я посмотрел на нее и понял, что воплотить все свои горячечные, распаленные злобой и длительным воздержанием, фантазии, не смогу.

Раньше почему-то мог.

Год назад, когда считал ее обманщицей… Да и то не мог. Тряпка я, а не мужчина. Что сказали бы мои предки, если б узнали… Отец? Дед?

Я бы хотел быть последовательным с ней, хотел бы воздать за все… Но смотрю на нее и не могу. Понимаю, что причинить ей вред — это все равно, что себе навредить. Нарочно.

Как она сумела так пробраться под кожу? Что такого в ней, что не могу даже дышать нормально, рядом находясь?

Она считает меня зверем, смотрит неуступчиво и так отчаянно, готовая защищаться. А ей не надо защищаться от меня. Ей просто надо меня приласкать, посмотреть без страха и равнодушия. Неужели, много прошу? Неужели, настолько другого любит? Этого студентика, который, я уверен, вообще к ней ничего, даже похожего на мои эмоции, не испытывает?

Давно ли я стал думать о других? Давно ли начал себя сравнивать с теми, кто определенно ниже меня и по уровню… и по всему?

Азат, остановись… Пока не сошел с ума окончательно и в ноги к ней не упал… А до этого совсем недалеко, потому что мысль такая меня уже даже не ужасает…

Позор предков, вот кто я такой.

Адиль, наверняка, разбирается сейчас с заблудшей блондинкой жестко, а я тут мямлю…

Но не могу по-другому.

Потому и сажусь, сцепив пальцы до белых костяшек, потому и насильно успокаиваю себя. Мы поговорим. Без моих нервов, без ее взбрыков, которыми пока что заканчивается все наше общение. Мы. Просто. Поговорим.

И если я пойму, что все, что окончательно все…

Клянусь Всевышним, я уеду. Не буду ее больше трогать никак. Запру свою болезненную гордость, свои эмоции далеко, вернусь на родину и попрошу мать подыскать себе невесту.

Хватит уже. Год прошел. Даже траур, бывает, меньше носят.

— Скажи мне, сладкая… — ее прозвище катается на языке, тает пахлавой медовой, не могу перестать так ее называть… Пока буду.