Разворот на восток

Если от твоего снаряда вспыхнул танк и наружу из него никто не выбрался, то это четыре мертвых ганса, которые никого больше не убьют и не ограбят, а если кому-то из них и удалось покинуть горящую машину, так на это у пехотного прикрытия позиций имеются пулеметы… С пехотой, которая бредет вслед за танками, аналогично: разрыв осколочного снаряда или сноп картечи – и ты видишь, сколько белокурых бестий упало, чтобы больше никогда не подняться."

"И под Белгородом, и под Оршей я досыта накормил свое чувство мести. А когда мы ломали вражескую оборону на Карпатских перевалах, я вдруг понял, что мне даже немного жалко этих несчастных, которых послали на смерть, поманив призраком поместий с рабами. ШтурмСАУ-152 – это не «сорокапятка», с которой я начинал войну, и когда понимаешь, что способен уничтожить любую цель (если не с первого, то со второго снаряда), то обычные на войне сомнения куда-то деваются. Именно там мне впервые довелось увидеть, как шестидюймовый бетонобойный снаряд обрушивает вниз скальный уступ с выстроенным на нем пулеметным гнездом, или как морской полубронебой наизнанку выворачивает тяжелый «Тигр», который чертовы юберменши по своей глупости считали непобедимым чудо-оружием.

Так что с тех пор я не испытываю ненависти даже к немецким солдатам – разумеется, с той поры, как они побросали оружие и, задрав вверх лапки, послушно побрели куда-то на восток (как говорят товарищи с Украины, «у плен»). Там их накормят, напоят и приспособят к делу, выдадут кому лом, кому кирку, а кому лопату, с целью восстановления нашего, порушенного ими же, народного хозяйства. А уж после появления на фронте такой германской новации, как части, поголовно составленные из подростков и домохозяек, я и вовсе начал крутить пальцем у виска. Какая уж тут ненависть… Эти, с позволения сказать, солдаты женского пола выглядели до предела жалко, а Гитлер, цепляющийся за свое существование ценой их жизни – мерзко и отвратительно. И мне хотелось и хочется сейчас, чтобы все эти женщины, отбросив свои прежние заблуждения, стали нашими, советскими людьми. Ведь, как гласит новая политика нашей партии, «ты ответственен за тех, кого победил».

И вот в моей жизни случилась Клара Лагендорф. Кто она для меня, и кто я для нее, кроме того, что сегодня мы по обоюдному желанию легли в одну кровать? Она – немка-австриячка, жена (точнее, вдова) моего врага. Мы немного поговорили так как умеем – она мало-мало по-русски, я так же по-немецки – и стало ясно, что ее Франк погиб примерно там же и тогда же, где я и мои товарищи обрели спасение из немецкого плена. Не исключено, что убили его те же люди, что принесли свободу мне и моим товарищам.