Развод. Предатели

Глядя на свою молодую жену, Ланской вдруг понял, что она могла дать жару в постели, но была совершенно не в состоянии подарить то ощущение спокойствия и уверенности, которое у него было прежде. Когда приходил домой, и чувствовал под ногами твердую землю и уверенность, что несмотря ни на что справишься со всеми проблемами.

Образ родного дома, в котором даже стены поддерживали, померк еще сильнее.

Он почему-то перестал быть местом силы, надежной обителью, в которую было приятно возвращаться. Николай даже поймал себя на мысли, что ему не хотелось сюда возвращаться. Давило ощущение неправильности.

Какая бы магия прежде не жила в этом месте, ее не стало. Теперь стены были просто стенами, комнаты – просто помещениями. Не слишком удобными, учитывая этот нескончаемый, вялый ремонт, лишенными какого-то очарования, ощущения, что это «свое».

Ланской все силился понять почему так произошло, и не понимал. В какой момент его крепость превратилась в дешевый проходной двор, где он был не богом и полноправным хозяином, а обычным постояльцем?

Ну не на Вере же все держалось? Не на ее пирогах и умении поддерживать уют так, словно ей это ничего не стоило? Незаметно, исподволь…

Ланской попытался вспомнить, как проходили прежние ремонты и не смог. Он ведь ни разу не заставал в их доме ни посторонних, ни грязи, ни суеты. Уходил – было чисто и тихо, возвращался – опять было чисто и тихо.

Он приходил домой отдыхать и твердо знал – чтобы не случилось, с этих стенах его всегда ждали, ценили и заботились.

А теперь не было вот этого ощущения заботы. Оно исчезло.

Ланской не признавался себе, но иногда ему хотелось, как прежде придти к ужину. Собраться за столом всей семьей, послушать импульсивное щебетание Марины, лишний раз удивиться тому, каким балбесом получился средний сын, двумя словами решить какие-то бытовые Верины проблемы…

Почему-то сейчас, когда с головой накрыло трудностями, он не чувствовал удовлетворения от того, что рядом с ним молодая, упругая жена. А ведь раньше казалось, что это главное! Что он заслуживал всего самого лучшего, яркого, дерзкого. Фиг ли толку от этой яркости, если она не собиралась стоять за его спиной и подавать патроны? Черт с ним с пирогами, с ремонтами – не всем дано быть хозяйками, но поддержка-то должна быть?

Пусть молчаливая, когда тебя берут за руку и стоят рядом, чтобы ни случилось. Пусть тихое «мы справимся». Какая угодно, но искренняя от души. А не просто: котик, не парься, все будет пучком. У тебя все получится. А я побежала. Пока-пока.

Николаю не понравились эти мысли, а потом он и вовсе разозлился. Появилось чувство будто его обокрали.

Не иначе как Вера что-то нашептала, чтобы лишить его покоя.

Да какое она вообще право имела забирать этот самый покой? Все.