Карт-Хадашт не должен быть разрушен!

Я побежал к казакам и увидел, что тот, кто отправил ублюдка на тот свет, был не кто иной, как Ханно из рода Баркат.

– Ну и зачем вы это сделали? – спросил я. – Что я теперь в Совете скажу?

– Скажи, командир, как есть, – поклонился тот. – Что мы убили эту сволочь, несмотря на твой приказ. Мы готовы понести за это наказание.

«Ну уж нет, – подумал я про себя. – Плох тот начальник, который будет прикрываться своими подчиненными». И покачал головой:

– Значит, так. Я здесь главный, и нести ответственность перед Советом тоже мне. Скажу, что сделано это было по законам военного времени. Вот только пообещай мне, что больше такой самодеятельности не будет. И мне хотелось бы узнать, за что вы эту мразь порешили.

– За то, что он показал врагам бухту. За смерть тех казаков, которые полегли вчера. И за то, что, как он нам признался, он указал римлянам тропу на одну из застав, где те вырезали несколько наших товарищей. Да, а прибыл он в Утику с письмом от Химилько Фамея к Манию Манилию.

– Вот, значит, как… Мне он этого не говорил. Запиши все, что он сказал.

– А мы его заставили самого все изложить на дощечках.

– Вот это правильно. Сделайте копии и отдайте одну мне вместе с оригиналом.

– А что делать с пленными?

– Проведем-ка их по городу. Пусть будет у нас нечто вроде римского триумфа.

– Кстати, в римском обозе мы обнаружили немалое количество ошейников. Но собак там не было.

– Вот, значит, как… Это у них приготовлено для рабов. То есть для нас. Ну что ж, пусть сами поносят. Начиная с Луция.

А про себя добавил: «Римляне в моей истории обратили в рабство всех, кто сдался им в Бырсате в конце войны. Так что пусть попробуют на вкус свое же лекарство, как говорят в Америке».

– Хорошо, командир. Пойду распоряжусь, чтобы их подготовили.

И Ханно ушел.

Но через некоторое время прибежал казак:

– Командир, некоторые римляне просят поговорить с главным у нас, если мы правильно их поняли: латыни у нас почти никто не знает.

– Ну что ж, поговорю.

Таких пленных оказалось около двух десятков. И один из них сказал мне за всех:

– Господин, среди нас сицилийцы, сарды и иберийцы. Все мы помним, что, когда у нас были карфагенские колонии, нам жилось намного лучше, чем после прихода римлян. И мы хотим биться за Карфаген, если вы нам это позволите.

– Вот как? – сказал я. А сам вспомнил, что и в моей истории более восьмисот римских перебежчиков сражались до последнего. Впрочем, их, наверное, было намного больше, ведь эта цифра – только те, кто дожил до конца войны и бросился в огонь, чтобы не сдаваться римлянам. – Ну что ж, полагаю, об этом можно подумать. Вот только откуда мне знать, что вы не ударите нам в спину?

– Господин, мы понимаем, что нам нет веры. Но это действительно так.