Разоблаченный любовник (Др. изд.)

Глядя в серьезные глаза Мариссы, Буч не мог усомниться в правдивости ее слов. Но, черт, чувствовал он себя так, словно его огрели палкой. Нелепо, паршиво и… о боже… невозможно перенести общение Мариссы с кем-то еще…

– Хорошо, – сказал он, – Я хочу быть для тебя особенным. Единственным.

Отбросив всю эту ревнивую чепуху, он поцеловал руку Мариссы… и встревожился, ощутив ее дрожь.

Он сжал ее холодные пальцы своими ладонями.

– Ты почему вся трясешься? Расстроена? Заболела? Тебе нужно к врачу?

Она отмахнулась от его волнения без свойственной ей грациозности.

– Я могу сама о себе позаботиться. Не переживай.

Да уж, конечно. Господи, Марисса совершенно ослабла, ее глаза потухли, движения едва контролируемы. Заболела, как есть заболела.

– Позволь мне проводить тебя наверх, детка. Не видеть тебя – пытка, но, кажется, лучше тебе пропустить Трапезу. Я принесу чего-нибудь поесть.

– Я надеялась… Да, наверное, так будет лучше.

Она встала и пошатнулась. Он поймал девушку за руку, мысленно проклиная ее брата. Если ей понадобится медицинская помощь, к кому они обратятся?

– Давай, детка. Обопрись на меня.

Стараясь двигаться как можно медленней, он повел ее на второй этаж, а там – мимо комнаты Рэйджа и Мэри, мимо комнаты Фури и еще дальше, пока они не добрались до угловой гостевой комнаты, отведенной ей.

Она положила ладонь на медную ручку.

– Извини, Буч. Я хотела провести этот вечер с тобой. Думала, у меня будет больше сил.

– Может быть, вызвать врача?

Когда Марисса подняла взгляд на его лицо, ее глаза затуманились, но вместе с тем смотрели неожиданно спокойно.

– Нет ничего, с чем я не справилась бы сама. Скоро приду в норму.

– Но… прямо сейчас я невероятно хочу поухаживать за тобой…

– Никакой опеки, ты помнишь?

– А что, если я просто хочу сам себя успокоить? Это считается?

Они неотрывно смотрели друг на друга, и в бестолковой голове Буча пронеслась пронзительная мысль о том, как любит он эту женщину. Любит до смерти.

И хочет, чтобы она знала это.

Он провел большим пальцем по ее щеке, думая: как жаль, что у него нет дара красноречия. Он хотел произнести какие-нибудь изящные и нежные слова, чтобы положить хорошее начало для бомбы на букву Л. Но в горле пересохло.

Он выпалил слова, которые, как всегда, не отличались изысканностью.

Глаза Мариссы округлились.

Вот черт. Кажется, чересчур рано…

Она обвила руками шею Буча и крепко прижалась, пряча голову на его груди. Когда он обнял ее и чуть вконец не расчувствовался, в коридоре послышались голоса. Открыв дверь, он втолкнул ее в комнату, решив, что им самое время уединиться.

Подведя Мариссу к постели и помогая лечь, он ощутил в голове гул довольно-таки чувствительных слов и приготовился сказать что-нибудь романтичное.