Последний рассвет

И третье: если изделие было из нескольких предметов, например, парюра, то есть гарнитур, выполненный в едином стиле, или полупарюра, то каждый предмет имел свою метку, и все вместе эти метки складывались или в определенный образ, или несли определенный смысл. Если образа или смысла не получалось, можно было с уверенностью говорить о том, что это подделка. Даже если кому-то и удавалось найти то секретное место, где должна стоять метка, то саму метку подделать было практически невозможно, если не знать секретный кодекс.

Н-да, все еще сложнее, чем думал Антон… Так, может быть, убийство Курмышова – затея обиженного Сотникова? Тоже, конечно, времени прошло немало, но, бывает, идея зреет годами и ждет удобного момента, чтобы воплотиться в реальность. Сам-то Сотников ни слова об этом не проронил. Про конфликт с Цырковым рассказал, а вот про свой конфликт с убитым умолчал.

– И как Сотников отреагировал на поступок Курмышова? Не собирался ли отомстить? Может быть, высказывался в этом смысле?

На красивом лице Карины Горбатовской отразилось изумление.

– Кто собрался отомстить? Алексей Юрьевич? Да вы что! Я его с детства знаю, девчонкой даже была в него тайно влюблена, лет эдак в четырнадцать-пятнадцать он мне казался небожителем: такой образованный, такой эстет, так много знает, ведь ему по наследству перешла огромная библиотека Сотниковых – единственное, что уцелело при национализации, когда Дом Сотникова забрали большевики. У Алексея Юрьевича осталось множество антикварных изданий восемнадцатого и девятнадцатого веков.

– И куда потом делась ваша влюбленность?

– А потом я повзрослела, – ответила Карина почти весело, – и поняла, что Алексей Юрьевич – герой не моего романа. Но, отвечая на ваш вопрос, скажу с уверенностью: на месть он не способен. У Алексея Юрьевича много недостатков, это правда, он очень критично относится к людям, даже к тем, с кем дружит и кого вроде бы любит. Хотя порой мне кажется, что он вообще не любит никого. И очень зол на язык, надо признать. Например, Лёню Сотников считал личностью, лишенной творческого потенциала, ценил его технику, но как художника и творца не воспринимал. И открыто говорил об этом при мне и папе, не стеснялся. Правда, надо отдать ему должное: никому, кроме меня и папы, он о Лёне плохого не говорит. Он вообще человек воспитанный, всем нравится, для всех приятный. – Карина снова усмехнулась. – Наверное, хочет производить хорошее впечатление. Только вот позволяет себе за глаза довольно злые высказывания. Но именно за глаза. В лицо – никогда и никому ни одного злого слова. Ну что ж, каждый человек неоднозначен, нет людей, нарисованных одной краской. Все равно мне было обидно, потому что ведь Лёня был по-настоящему талантлив.