Ты мой закат, ты мой рассвет

— Не порти мне иллюзии медового месяца, невыносимый ты мужчина!

— Какой медовый месяц, женщина? Уже давно начались трудовыебудни. Мы переглядываемся.

Пытаемся сдержать смех и в унисон повторяем эти два слово — как одно, без пауз.

— Учти, Очкарик, — Антон отодвигает ёлочку так, чтобы она не встревала между нами, как строгая маменька со свечой, — выебудни мне просто пиздец, как нужны.

Я собираюсь сказать, что мне бы тоже не помешала парочка, но кто–то зовет меня по имени, и мне приходится взять паузу, чтобы понять — кто и откуда.

Антон кивает мне за спину.

Поворачиваюсь — и замечаю идущего к нам Вадика.

Выглядит он не очень: с темными кругами под глазами, щетиной, которой у него в жизни не было, немного заросшей прической, хоть одет как всегда аккуратно.

— Привет, — здоровается он. Когда протягивает Антону ладонь, смотрит на меня, как приклеенный. — Так и знал, что увижу тебя здесь. Еще бы Йени и не купила живую елку. Спорим, потом будут шары под покраску и сумасшедшие лекала для снежинок из салфеток?

Я натянуто улыбаюсь, потому что это звучит так, словно он нарочно пытается показать, как много обо мне знает.

— А еще разрисованные окна, — довольно сухо продолжает «список» мой майор. Вадим бросает взгляд в его сторону — и снова на меня.

Это слишком «громкий» игнор. Показательное «ты никто и тебя здесь нет».

Я прекрасно знаю этот взгляд.

Очень часто он смотрел так на Сашу, еще когда мы с моим бывшим пытались строить отношения.

И вот теперь он как бы вычеркивает Антона.

— Отлично выглядишь. Йени. — Вадик наклоняется к моему лицу, и я быстро отшатываюсь, чуть–чуть, но все же заступая мужу за плечо.

Но ведь он, как и я, сидит на «веселых таблетках».

Точнее, я пытаюсь с них слезть и нарочно поехала к Антону, не взяв ни одной, даже обычных успокоительных на травах.

Но Вадик… Он явно «намешал». И совершенно точно неадекватен.

— Все в порядке? — немного повернув голову в мою сторону, спрашивает Антон. Ни шепотом и не пытаясь скрыть, что ему плевать на довольно выразительную неприязнь в голосе.

Я хочу сказать, что в порядке, просто откуда–то — непонятно откуда и почему — появилось странное беспокойство и желание хотя бы сейчас, накануне праздников, держаться подальше от всего, что может доставить неприятности. Хочу — и не могу. Словно ком в горле.

Это тяжело объяснить.

Даже Антону, хоть он наверняка попытался бы понять. Ради меня, а не из какой–то мужской солидарности.

Просто Вадик… Я вижу, что он в отчаянии. Что он уже очень близко подошел к той грани, которая мне очень хорошо знакома. Для окружающих он может выглядеть уставшим, замкнутым или даже немного чокнутым, но они не станут смотреть глубже, потому что для них он просто мужчина, предавший свою жену и ребенка, и несущий заслуженное наказание.