Ты мой закат, ты мой рассвет

— Антон, ну какой перенос? Ты же сам врача нашел, сам знаешь, что еле к нему в график втиснулись.

Знаю. Мне это все стоило геморроя. Почти буквального. Но на то я и сын. чтобы заботиться о старости своих родителей.

— Не переживай. — Мы останавливаемся, и впереди уже виднеется рассеянный свет фар. — Отец за мной присмотрит.

— Йени тоже, вы, вроде, хорошо ладите. Она улыбается, целует меня в щеку и уезжает.

Странное чувство. Жопой чувствую, что что–то не так, но не могу понять, откуда прилетело. Возможно, просто до сих пор дергаюсь, оглядываясь на то, каким херовым было утро.

Когда возвращаюсь, стол уже накрыт, но Очкарика нигде нет. И на попытки до нее докричаться никакой реакции. Только когда поднимаюсь на второй этаж, слышу звук льющейся из душа воды.

Ее вещи лежат на диване — сложены аккуратно, как в казарме. Рядом телефон и маленький черный рюкзак с брелоком в виде единорога с круглым колокольчиком.

Сверху на белом пушистом свитере — почти прозрачный бюстгальтер.

За дверью. Можно протянуть руку и дотронуться. Разве не так мирятся супруги после ссоры?

Я стаскиваю свитер и футболку, проворачиваю ручку… но дверь заперта изнутри. Стучу. Сразу несколько раз и громко.

Шум воды прекращается. Пару минут я совсем ничего не слышу, только возню и шорохи.

— Все хорошо, малыш? — напрягаюсь, спрашивая через дверь.

Снова в голове те самые слова ее матери, хоть вырезай их автогеном.

Вместо ответа Очкарик открывает дверь и выходит: с мокрыми волосами и завернутая в большое пушистое полотенце. Наружу торчат только воробьиные тощие плечи с как будто слишком беспощадно вырезанными ключицами.

— Прости, что заняла ванну. — Проходит мимо и даже не смотрит в мою сторону.

Пытаюсь взять ее за руку, но Йени отодвигается, как будто собираюсь причинить ей боль.

— Пожалуйста, — зеленые глаза какие–то слишком яркие за мокрыми сосульками волос, — не дотрагивайся до меня.

— Ты ебанулась?! — мгновенно, с пол оборота завожусь я. — Что не так? Где я опять провинился?! Или ты решила все–таки отметить мой косяк громом и оркестром?

— Мне все равно до того, что было утром, — стеклянным голосом отвечает она. Сбрасывает полотенце, совершенно не стесняясь, как будто меня здесь нет. — Помнишь наш договор? Я забочусь о тебе, ты защищаешь меня. Ни о чем другом мы не договаривались.

— Я женился не для того, чтобы дрочить или трахать других баб!

Она откидывает с лица волосы, секунду что–то ждет, а потом снова снимает только что надетый лифчик. Расправляет плечи, стаскивает по бедрам какие–то очень крошечные трусики, укладывается на спину на кровать и широко разводит ноги.

У меня не было ебучего секса уже почти два месяца, потому что я дрочил как дурачок.

Потому что мне и не хотелось никого, кроме этой ебанутой на всю голову дурочки.