Ты мой закат, ты мой рассвет

— К чему этот разговор?

— К тому, что я слишком хорошо знаю врачей.

— И? — все еще не понимаю я. — Ты можешь перестать ходить огородами и сказать прямо?

Рассказывает какую–то почти сериальную историю о том, как одна ее знакомая у которой есть другая знакомая, рассказала о том, что…

Пытаюсь улыбнуться, но не могу. Мышцы лица как заклинило.

— Я не знаю, чья это была инициатива — лично ее или она наводила справки по просьбе сына. — Голос матери похож на расстроенную волну в старом радиоприемнике — глухой и с треском. — Но кому–то из них не нужен этот ребенок, Йени. Скорее всего, обоим.

— Мам, ты… что–то путаешь.

«Я не хочу в это верить. Я не буду в это верить. Это просто испорченный телефон. Так случается. Как в притче про слона и четырех слепых».

— Я ничего не путаю, — чуть жестче и с нотами раздражения говорит она. — И я бы ничего тебе не сказала, если бы не была уверена до конца. Ты очень наивная и очень хорошая, но должна понимать, что все самые плохие поступки обычно совершают именно те, на кого мы подумали бы в последнюю очередь и именно у нас за спиной.

— Я, конечно, понимаю, — не без иронии говорю я.

Когда выдираю шпильки из волос, руки сводит судорогой где–то в локтевых суставах.

Зубы стучат, словно меня вытолкали за дверь в чем мать родила.

В горле снова бултыхается тошнота, и как бы я ни старалась — еле успеваю добежать до туалета, по пути чуть не сбивая маму Антона с блюдом в руках.

Закрываюсь изнутри на защелку.

Меня мучительно и долго тошнит одним только чаем.

Этого не может быть.

Это ведь просто ребенок, он еще не родился. Я не ношу в животе детеныша Чужого, который родится и перебьет половину населения земного шара.

— Йени? — Голос матери сопровождается стуком в дверь. — Солнышко, у тебя все хорошо?

Мычу что–то вроде «угу» в ответ и потихоньку сползаю по стенке ванной, забиваясь в спасительный угол.

За дверями голоса: Антон, мои родители, его родители. Звучит мое имя, вопросы.

Мой майор проворачивает ручку двери несколько раз, прежде чем понимает, что она заперта.

— Малыш, открой. — Это не просьба, это — приказ.

— Скоро… выйду, — подавляя слезы, невнятно произношу в ответ. Не уверена, что достаточно громко, чтобы меня услышали, но по–другому все равно не получится. Если голосовые связки — стеклянные палочки, то мои треснули минуту назад, и осколки поранили горло до вечной немоты.

— Открой эту чертову дверь, — требует Антон. — Вспомни, что ты мне обещала. Я обещала больше не прятаться и не носить маски.

Я обещала говорить, если мне будет плохо.

Но я буквально прилипла к проклятому углу. По крайней мере здесь мне не страшно. Здесь меня никто не достанет, не обидит и не причинит боль. Для этого придется выломать дверь и поднять шум.

Ни один злой человек не будет так сильно следить за собой.