Расстрельный список

Мои гарные хлопцы, которых я послал на эту авантюру, сориентировались быстро и в полной мере проявили свое военно-тактическое искусство – вовремя, красиво и без потерь смылись. При этом удачно прихватили с собой и Батько.

Им повезло. Я-то своего подопечного фигуранта упустил, правда, на тот свет, но все же. А ребята справились. Умницы!

Что теперь делать с продолжателем дела Коновода? Пока непонятно.

После визита в конторку, обустройства на застолбленном для меня местечке в отдельной хате и короткого разговора с соратниками я сразу же отправился на встречу с «первым министром». Тот обосновался в каморке в бараке рядом с коптильным цехом. И сладко дрых на лежаке, покрытом рогожей и сеном.

– Тревога, Батько! Красные окружают! – крикнул я.

Он подскочил как ошпаренный. Изумленно уставился на меня, не веря своим глазам. И тут же бросился обниматься.

И я в ответ обнял его прям как потерянного блудного брата или загулявшего папашу. А потом, кручинясь, сообщил, что Коновод пал смертью храбрых. Скончался, можно сказать, на моих руках.

Батько сильно опечалился. Хотя, как психолог-самоучка, я готов был поклясться, что эта печаль маскировала некую радость и определенное удовлетворение. Этот живодер Коновод его, похоже, прилично измотал, и избавиться от такого атамана – это как с хребта мешок на десять пудов сбросить. Сразу идти по жизни становится легко и солнышко светит светлее."

"– На тебя теперь вся надежда страдающего под большевистской пятой украинского народа, – произнес я, снова похлопав Батько по плечу.

Батько задумался. Погрустнел. Но потом расправил плечи гордо. Однако ничего не сказал.

Я так и не понял, понравилась ли ему эта идея. Но его чувства сейчас не важны. А важно то, понравится ли она руководству ОГПУ…

Глава 3

Хорошо все же возвращаться в обжитые места. Измотанным, оглушенным канонадой, исцарапанным и потрепанным, но живым. А какое блаженство после болот и степей поваляться в баньке на полке, да еще когда Одессит задорно хлещет тебя веником со словами:

– Коптись, рыбка, большая и маленькая.

– Скорее варись, – слабо возразил я, распаренный в диком жару и пару, на которые не поскупились.

– Варись, начальник. Будешь розовый и красивый. Хотя куда уж красивше? – похабно заржал Одессит.

– Тьфу на тебя, холера, – лениво отозвался я.

Одессит вечно балагурил, оправдывая свою кличку. Он был типичный уроженец тех мест. Острый на язык, подвижный, как ртуть, азартный, шустрый, полезный и плотно напичканный одесскими словечками. Только язык его порой становился его же врагом. В раже и шутках он мог легко зайти за границу дозволенного, грубо попрать дисциплину и служебную иерархию, что чревато.