Бог располагает!

Да еще не говорил почему! Таинственные обстоятельства, видите ли, удерживали тебя в Париже! Знаешь, когда кого-то таинственная причина заставляет жить под боком у соперника, это значит, что он никакой не ревнивец. Тысяча чертей! Я хоть и не любопытен, а много дал бы, чтобы узнать, какие это столь неодолимые препятствия мешали тебе уехать в Эбербах!

Юлиус по-прежнему не отвечал ни слова; он слушал Самуила с каким-то странным лицом, холодным и мрачным.

Это его необычное выражение начинало беспокоить Самуила.

Тем не менее он говорил себе, что все очень просто: нечего удивляться, если после ужасного деяния, только что им совершенного, Юлиус впал в молчаливую отрешенность.

Итак, Самуил продолжил свой рассказ:

— Таким образом, вся безвыходность положения Фредерики была в том, что ты не хотел или не мог покинуть Париж. Почему ты так упорствовал в своем желании остаться во Франции? Весь вопрос состоял в этом.

Коль скоро ты отказываешься объяснить свои мотивы, пришлось мне их разгадывать. Поразмыслив, я, как мне кажется, угадал.

Увезти Фредерику в Эбербах тебе помешали деликатность и чувство собственного достоинства. Ты не хотел показаться тираном, распоряжающимся ею как вещью. Не хотел, чтобы она похоронила себя в уединении, у постели больного. Те же соображения, что не дали тебе поселиться с нею вдвоем в Париже, воспрепятствовали вашему отъезду в Эбербах. Тебе претила надобность воспользоваться своими формальными правами, полностью разлучить ее с Лотарио и тем самым сделать несчастной, злоупотребив доверием и преданностью, которые она проявила, заключив брак с тобой.

Да, для меня очевидно, что тебя удерживала щепетильность. Кроме этого, что еще могло привязывать тебя к Франции? Ты больше не посол, политикой ты не занимаешься, все твои связи с внешним миром оборвались еще в начале твоей болезни. Следовательно, в Париже тебе делать нечего.

Строя все эти предположения, Самуил не спускал глаз с Юлиуса, но не мог подметить в этом окаменевшем лице ни малейшей перемены, отклика, движения.

— Поэтому, — продолжал он, — я несомненным образом заключил: Юлиус в глубине души был бы счастлив отправиться в Германию, но он слишком благороден, чтобы настаивать на этом и даже чтобы принять такую жертву со стороны Фредерики. Он не хочет, чтобы брак для нее обернулся изгнанием. С другой стороны, будь у него причина оставаться в Париже, почему не открыть ее Фредерике? Он не сделал этого, ибо такой причины не существовало. Или я не прав?

Задавая этот вопрос, Самуил так и впился в Юлиуса взглядом — ведь это была еще одна попытка заставить его ответить.

Но граф фон Эбербах не обратил внимания ни на вопрос, ни на взгляд.