Расписной

Собственно, разговора никакого еще и нет

– в руки попал скользкий и короткий обрывок веревки, т за который, если повезет, можно вытащить главное…

– У нас если закрысятил – разговор короткий. И опустить могут, и на нож поставить, и спину сломать.

Дядя Иоганн тяжело вздохнул и, заглянув внутрь, аккуратно закрыл почти опустошенную банку.

– Я не сторонник таких методов. Хотя думаю, они достаточно эффективны. Но в данном случае паршивая овца давно проживает за границей.

– Значит, украл бабки и сбежал? Ну ловкач! И сколько он прихватил?

– Точно не знаю. Думаю, около полумиллиона.

– Рублей?

– Долларов.

– Ни фига себе! А вы умылись и сидите как ни в чем не бывало? Даже не пробуете их вернуть? Ну, вы даете! – Вольф презрительно засмеялся. – Если какой-то гад забрал у тебя и проглотил такой куш, надо вырвать его вместе с желудком. Иначе никто уважать не будет. Больше того – каждый захочет и для себя что-то отнять. Это как у пидоров – один раз его через шконку перегнули, а потом всю жизнь дерут, и никуда не денешься!

–Да, да… Я думал об этом. —Дядя Иоганн печально кивнул. – В начальном этапе политического движения у руководителей должна быть сила. Грубая физическая сила. Но кажу тебе честно, во мне такой силы нет. Я лично не могу никого ударить ножом или, как ты выражаешься, «опустить». И Генрих никогда не сможет. И другие наши. Поэтому придется консолидироваться с людьми твоего круга. Теми, которые… Которые не носят белых перчаток.

Вольф вытянул руки и сжал могучие кулаки:

– На меня они и не налезут. Наверняка у белых перчаток маленькие размеры…

– Очень точно замечено.

Дядя Иоганн улыбнулся и, прикрыв глаза, повторил:

– Белые перчатки бывают только маленьких размеров… Белые перчатки годятся только для худых кулачков…

Он будто пробовал слова на вкус.

– Белые перчатки не подходят сильным людям… Да, очень точно. И с глубоким философским смыслом. А тебе приходилось убивать людей?

– Что?! – вскинулся Вольф.

– Ты правильно расслышал.

Маленькие глазки дяди Иоганна бурили толстую кожу Волка, как будто пытались заглянуть в самую душу. Ответом стал тяжелый, ничего хорошего не сулящий взгляд.

– У нас не принято задавать такие вопросы.

– Да-да… Я понимаю. Но драться тебе приходилось много раз, что-то требовать от других и заставлять их делать то, что ты хочешь. Ведь так?

– Так. Но никому другому я бы и этого не сказал. Откровенничать ни с кем нельзя, особенно в таких местах. Здесь у стен, у шконок, у табуреток есть уши. А мне хватает того срока, который уже висит на шее."

"– Ты прав. Я спросил потому, что именно ты мог бы стать моим помощником, моей правой рукой. Именно для таких дел.

Вольф хмыкнул:

– Интересно. Вас называют политиками, нас – уголовниками. А как будут звать, если мы станем заодно?

– Неважно.