Крымская ракета средней дальности

Врач шел на полкорпуса впереди меня, а я, приотстав, озирался по сторонам и думал о том, не подпишу ли этой распиской смертный приговор нам с Ирэн. Впрочем, эта мысль была нелепой и ничем не обоснованной, просто моя психика, утомленная долгим соседством со смертью, бурно реагировала на всякое упоминание о старухе с косой.

Врач завел меня в ординаторскую, положил на стол лист бумаги, ручку и сказал:

– Пишите расписку, а я пока поднимусь к дежурному врачу.

Едва я поставил точку под распиской, врач вернулся. Он взял лист, больше половины которого занимала моя размашистая подпись «Мухин», внимательно прочитал, удовлетворенно кивнул и спрятал расписку в сейф.

– Что ж, – сказал он. – Я отменил вам все процедуры. Даже температуру вам не будут мерить. Не понимаю, однако, в чем теперь смысл вашего пребывания в больнице.

Он выпроводил меня из ординаторской, запер дверь на ключ и направился к выходу. У самой лестницы врач остановился и, смерив меня проницательным взглядом, сказал:

– У меня складывается впечатление, что вы просто симулируете. Потому что не хотите давать свидетельские показания."

"Не ожидая от меня какой-либо реакции на эти слова, он повернулся и стал спускаться по лестнице. Я в некотором смятении пошел в свое отделение. Врач догадался, что мы симулируем потерю памяти! И теперь наверняка он сообщит о своих подозрениях в прокуратуру, которая занимается расследованием инцидента с самолетом. Если мы не сбежим из больницы до утра, то с большой долей вероятности сменим больничные койки на нары следственного изолятора.

Я зашел в коридор, залитый синим светом, стараясь ступать по линолеуму бесшумно, хотя сделать это в тяжелых матросских ботинках было практически невозможно. Ни в холле, ни за столом никого не было, и глухую тишину изредка нарушали лишь бессвязное бормотание больных да надрывный сухой кашель. Я осторожно приоткрыл дверь палаты и юркнул внутрь.

Луна спряталась за тополями, растущими напротив окон, и в палату не проникала даже малая толика света. Я решил не будить Ирэн. Что толку, если она будет вместе со мной бдеть всю ночь? Только измучит себя, и утром мне придется выносить ее на руках. А я сейчас загорожу вход табуретками, поставлю сверху графин, а на него надену стакан. И пусть кто-нибудь попробует сюда войти бесшумно.

Я на ощупь подошел к койке Ирэн, отыскал в потемках табурет и уже поднял его, как вдруг меня насторожил странный звук. Точнее сказать, меня насторожило отсутствие звука. Я не слышал дыхания Ирэн. Страшное подозрение, словно кипятком, ошпарило мое сердце. Я сел на край койки и тихо позвал:

– Ирина! Ирина, проснись!

Никакого движения! Я провел ладонью по простыне, схватил руку Ирэн и сжал запястье. Пульс не прощупывался! Меня прошибло холодным потом.