Словно в раю

Он в жизни не видел пустыни и маловероятно, чтобы он в неё когда-либо попадёт, но исходя из географического положения, эти места вызывали множество сравнений и метафор.

– Чему ты улыбаешься? – С любопытством спросила Онория.

– Разве я улыбался? Уверяю тебя, это была очень-очень печальная улыбка. – Маркус рассматривал свой хлебец. – А вы действительно ели ветчину?

И хотя даже ему было ясно, что ответа на этот вопрос лучше не знать, он не сдержался:

– А пудинг подавали?

Маркус посмотрел на девушку. На её лице появилось виноватое выражение.

– Шоколадный? – шёпотом уточнил он.

Онория покачала головой.

– Ягодный? О, Бог ты мой, повариха приготовила свой коронный пирог с патокой?

Никто не мог сравниться с поварихой Фенсмура в искусстве приготовления этих пирогов.

– Он просто восхитительный, – сообщила Онория с самой счастливой улыбкой, которая приберегалась для самых лучших десертов. – Со взбитыми сливками и клубникой.

– Что-нибудь осталось? – Скорбно спросил владелец Фенсмура.

– Думаю, должно было остаться. Его подавали на огромном…. Погоди-ка. – Онория прищурилась и с подозрением посмотрела на Маркуса. – Ты ведь не просишь меня стащить для тебя кусочек?

– А ты бы могла? – Маркус придал лицу самое жалобное выражение и говорил самым жалостливым голосом. Просто необходимо, чтобы Онория сжалилась над ним.

– Нет. – Но она сжала губы, чтобы не смеяться. – Пирог с патокой неподходящая еда для больного.

– Не представляю, почему все так считают, – совершенно искренне ответил Маркус.

– Потому что ты должен пить бульон. И есть студень. И рыбий жир. Это же всем известно.

Его едва не вывернуло при упоминании этих блюд.

– Тебе когда-нибудь становилось лучше от употребления вышеперечисленных деликатесов?

– Нет, но дело не в этом.

Онория открыла рот, чтобы возразить, но застыла в комическом молчании. Она закатила глаза, затем посмотрела влево, словно подыскивала подходящий ответ. Наконец, она нарочито медленно произнесла:

– Тогда ты украдёшь для меня кусок пирога? – И Маркус улыбнулся самой лучшей из своих улыбок. Улыбкой, в которой читалось «я едва не умер, как же ты можешь мне отказать». По-крайней мере, он питал надежду, что это выглядит именно так. По правде говоря, Маркус был не особенно искушён во флирте, и его улыбка вполне могла оказаться «я тут немного сошёл с ума, поэтому тебе лучше притвориться, что ты со мной согласна».

Ничего нельзя было сказать наверняка.

– Ты хотя бы представляешь, какие у меня могут быть неприятности? – спросила Онория. Она склонилась к нему, словно заговорщик, как будто кто-то мог их подслушать.

– Не особенно, – ответил Маркус. – Это всё-таки мой дом.

– Это немногого стоит в сравнении с объединённым гневом миссис Уэзерби, доктора Уинтерса и моей матери.