Словно в раю

Девушка заколебалась, поэтому он добавил:

– Я провёл наедине с собой почти два дня.

Онория по-прежнему сомневалась, тогда Маркус добавил с кривой улыбкой:

– Боюсь, что я показался себе довольно скучной личностью.

– Только немного? – отозвалась Онория до того, как успела вспомнить, что собиралась не вступать с ним в разговоры.

– Онория, я в отчаянии, – взмолился он.

Девушка вздохнула, но улыбка её стала задумчивой, и она вернулась в комнату. Дверь она оставила открытой. Теперь, когда жизнь Маркуса вне опасности, следует соблюдать некоторые приличия.

– Ненавижу это слово, – проговорила она.

– Отчаяние? – догадался он. – Ты считаешь, что его слишком часто используют?

– Нет. Оно слишком часто приходится к месту, – вздохнула Онория, усаживаясь в кресло возле кровати. – Это просто ужасное чувство.

Маркус закивал, хотя по правде говоря, он не понимал, что такое отчаяние. Одиночество – да, но не отчаяние.

Она тихо сидела возле него, сложив руки на коленях. Повисла долгая пауза, не слишком щекотливая, но достаточно неловкая, и тут внезапно Онория заговорила:

Маркус посмотрел на фарфоровую супницу с крышкой, стоящую на подносе.

– Кухарка назвала его консоме бёф, – продолжила Онория, говоря быстрее обычного. – Но это просто бульон, самый обычный. Миссис Уэзерби верит в его несравненную целительную силу.

– Полагаю, ничего, кроме бульона, мне не положено, – уныло сказал Маркус, глядя на поднос.

– Подсушенный хлебец, – сочувственно ответила Онория. – Мне так жаль.

Он почувствовал, как его шея вытягивается на целый дюйм. Он бы отдал что угодно за кусок шоколадного торта Флиндла. Или за яблочное пирожное со сливками. Или за песочный пирог, или за сдобную булочку с изюмом. Чёрт побери, да за что угодно, содержащее хоть кусочек сахара.

– Он вкусно пахнет, – сказала Онория. – Твой бульон.

Пахло, в самом деле, вкусно, но далеко не так, как пах бы шоколад.

Маркус вздохнул и зачерпнул ложку, подув на неё прежде, чем попробовать.

– Неплохо, – согласился он.

– Правда? – Онория явно сомневалась.

Он кивнул и съел ещё немного. Или, скорее, отпил. Суп едят или пьют? И, что важнее, разве нельзя было присыпать его немного сыром?

– А что вы ели на ужин? – спросил Маркус.

Она покачала головой:

– Лучше тебе не знать.

Он то ли съел, то ли выпил ещё ложку:

– Вероятно, ты права.

Но не смог удержаться:

– Подавали, – обвиняющим тоном произнёс Маркус. Он поглядел на последние капли своего супа. Возможно, удастся вымакать их хлебом. Однако жидкости было так мало, что после двух укусов хлебец остался совершенно сухим.

Сухим, как опилки. Как пустыня. На минуту он остановился. Разве он не погибал от жажды двумя днями раньше? Маркус откусил кусочек совершенно несъедобного хлебца.