Рафаэль

От развернул меня рядом с комнатой со шкафчиками так, чтобы посмотреть мне в лицо, и спросил:

— И как ты относишься ко всей этой ситуации с Ашером?

Мне пришлось отвернуться, чтобы не смотреть в эти большие карие глаза, пока я пыталась разобраться со своими чувствами и с тем, хочу ли я вообще их обсуждать.

— В каком-то смысле мне его не хватает, но я искренне верю в то, что если ты не в состоянии вынести человека в его худших проявлениях, то ты не заслуживаешь его лучших сторон, а я его худших проявлений не выдерживаю.

Палец Рафаэля приподнял мое лицо за подбородок, чтобы он мог посмотреть в мои собственные карие глаза. Его темные глаза и черные волосы были мексиканским наследием, как и мои. От отца-немца мне досталась бледная кожа, но все остальное во мне было от матери, как мне говорили, и как я могла сама убедиться по фотографиям. Мама умерла, когда мне было восемь, так что я не очень хорошо ее помню, а то, что осталось в моей памяти, размылось через призму детского сознания, потому что на момент ее смерти я была ребенком, и без фотографий я не могла понять, что мы с ней действительно были похожи.

Как и мои родители, Рафаэль был первым ребенком в своей семье, который родился на территории этой страны. Я была вторым поколением. Мы оба считали себя американцами, и большинство людей даже не замечали во мне испанского наследия. По их словам, я могла сойти за американку, хотя для моей мачехи-блондинки я никогда не буду достаточно белой, но эту печальную расистскую историю лучше оставить для другого раза.

Я посмотрела в смуглое лицо Рафаэля, столь подходившее его волосам и глазам. Он не мог скрыть того, кем являлся, а я просто не пыталась этого делать — я даже не задумывалась на эту тему, пока что-нибудь не напоминало мне об этом. Но я стала чаще вспоминать о своей семье, когда мы с Жан-Клодом начали планировать свадьбу. Пока что мой отец не собирался вести меня к алтарю, потому что я выхожу замуж за вампира, а значит — проклинаю себя на веки веков в глазах католической церкви. Все мое семейство было набожными католиками.

— У тебя в глазах столько серьезных мыслей. — Произнес Рафаэль.

— И ни одна из них не заслуживает того, чтобы ею поделиться.

Он подарил мне тот взгляд, который часто бывает у моих относительно серьезных знакомых — взгляд, говорящий о том, что они мне не верят, когда я отмахиваюсь от темы, утверждая, что она незначительная.

— Все нормально, если ты любишь Ашера. Я в нем не вижу ничего такого, что видите вы, но мне и не надо — он же не моя детка.

— И не моя. — Сказала я, гадая, не слишком ли явно я протестую.

Рафаэль посмотрел на меня так, словно задавался тем же вопросом, и это меня выбесило — заставило приблизиться к его лицу вместо того, чтобы позволить ему и дальше придерживать меня за подбородок.