Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Это, по-видимому, значило, что он, Джованни, не возражает, когда его родные итальянские песни исполняют любезные его сердцу русские. Но он категорически против того, чтобы их пели немцы. Словом, и Гитлер, и остальные немецкие фашисты – дерьмо. Словом, капут им всем."

"И Джованни запел. И на этот раз пел так, словно решил окончательно сразить всех. Его необыкновенной красоты гибкий голос временами будто бы прорывался в недосягаемую заоблачную высоту, парил там, встречая восходящее светило, и тогда, будоража сердца слушателей, звенел, как натянутая до предела, грозящая вот-вот лопнуть, струна. А то словно бы опускался в прохладную, бархатистую мглу ночи, нес с собой обволакивающее, облегчающее душу умиротворение и благодатный покой.

…Я знаю солнце, еще светлее,О, дорогая, со-олнышко мое,Одно, о, до-рогая,Солнышко ты, солнышко мо-ое…Мне показалась тесной просторная комната, и я, подойдя к окну, отодвинула край маскировочной шторы, распахнула обе створки. Навстречу хлынул поток свежего, наполненного ночной прохладой, весенней влагой и резким запахом просыпающейся земли воздуха. В сгустившихся сумерках я увидела под своим окном Эрну с жмущимися к ее коленям Хансом и Паулем. А чуть поодаль, возле Гельбовой калитки, молча слушали нашего итальянского певца фрау Гельб и Анхен.

– Добрый вечер, – шепотом, чтобы не нарушить пение, приветствовала я их и, отвечая на вопросительный взгляд Эрны, пояснила: – Это поет итальянец, новый рабочий Бангера… Однако что же вы там стоите? Пройдите, пожалуйста, в дом.

Фрау Гельб и Эрна отрицательно замахали руками, а Анхен все же поднялась на крыльцо, вошла в комнату.

Но Джованни больше не стал петь. Раскрасневшийся, взволнованный, он смущенно слушал наши похвалы.

– Тебе, Ваня, надо обязательно петь на сцене, – с жаром сказала ему мама. – Вот окончится война – иди в артисты. В театр иди, понимаешь?

– О-о, театр! – Неожиданно и Кончитта, и Джованни разразились потоком слов, красноречивых жестов. И мы поняли, что Джованни уже в какой-то мере знаком со «сценическими подмостками», что он не раз уже выступал перед публикой, правда, пока только перед жителями своего двора, и что во время одного из таких недавних, стихийных концертов немцы чуть не застрелили его. Вот только за что он подвергся такой немилости со стороны гитлеровских оккупантов – мы так и не смогли толком понять.

Внезапно Джованни принял задорную позу, весь как-то приосанился, ударил азартно по струнам, и в каскаде стремительных звуков я узнала зажигательную, знакомую с довоенной пластинки мелодию «Тарантеллы».