Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Жениха Ани, Герберта, не было видно. Но его присутствие явно ощущалось тут – хотя бы по слабому сигаретному, перемешанному с кофейным аромату. Он – я чувствовала это – скрывался где-то рядом. Неужели мои слова – «чтобы не высовывал никуда носа» – эти трое восприняли буквально? А может, они все еще не доверяют мне и Ани теперь раскаивается в своем порыве? Как бы там ни было, я решила ни о чем не спрашивать немок. Захочет ли таинственный беглец выйти из своего укрытия или будет отсиживаться там до конца – его личное дело. Мне как-то все равно, меня это как-то не волнует.

Они обе – и Ани, и Гильда – опять принялись расспрашивать меня «о русских», задавали те же, порой нелепые вопросы, на которые я уже столько раз отвечала. Но я понимала, что мои слова не столько нужны были сейчас им, сколько тому, кто прячется где-то за стеной и теперь жадно слушает их. Поэтому я старалась отвечать конкретно и четко, ничего при этом не приукрашивая, но и ничего не очерняя.

По просьбе Ани я опять рассказала им о Генрихе. Да, этот сбежавший от войны парнишка был ближайшим нашим соседом. Он действительно больше двух месяцев скрывался в родительском доме, и никто ничего даже не заподозрил. Правда, его надоумили оставить свои документы в разбомбленном составе, но разве нынешняя обстановка в городе не напоминает такие же хаос и неразбериху, как если бы тут произошел воздушный налет? Дейтчланд обречена, – говорила я. – Это всем давно ясно. К чему же лишние жертвы, лишние горе и слезы для близких?"

"По-видимому, мои слова возымели определенное действие. Когда я собралась домой, – а было уже около одиннадцати, – и мы трое – фрау Гильда с лампой в руке – стояли в прихожей, возле фигурной вешалки, Ани, извинившись, молча проскользнула в соседнюю комнату и через несколько секунд вышла оттуда со своим Гербертом. Им оказался высокий, худущий, с гладко зачесанными назад темными волосами, с густыми, сходящимися над переносицей бровями и с прыгающим на тонкой шее кадыком парень, в полосатом джемпере поверх рубашки-«апаш» и в клетчатых, явно широких и коротких для него брюках. Мы неловко поздоровались: Герберт со мной – поклоном, я – ответным кивком. Он ничего не сказал мне о своем дезертирстве, я тоже не сочла нужным о чем-то спрашивать его. Зачем? Ведь и так все ясно.

– Извините, что я не смогу выполнить свой долг – проводить вас до дому, – сказал Герберт, подавая мне мое обширное кожаное пальто и следя с некоторым удивлением, как я, нагнувшись, с напускным хладнокровием застегиваю ненавистные, расположенные внизу, чуть ли не у самого пола, пуговицы.