Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Я, самая счастливая и самая несчастная на свете, в первый раз робко обнимала тебя, Джон, а мне хотелось заслонить тебя собою от всех грядущих бед, от злобствующего полицая, хотелось удержать тебя от неизвестности и от этой ужасной дороги, которая – я знала это! – навсегда разлучала нас.

Наконец ты разжал руки, и я увидела твои глаза, до краев наполненные синими слезами. Я сумела сдержать себя, как могла, улыбалась тебе, но ты же не знаешь, Джон, как плакало в этот момент мое сердце. Потому что оно, сердце, тоже знало – мы никогда, никогда не увидимся больше с тобой. Никогда, Джонни.

Прости меня за мой уклончивый ответ на твое признание в тот памятный январский вечер, за мои сомнения и за мою всегдашнюю дурацкую гордость. Сейчас от этой гордости не осталось и следа, вместо нее лишь запоздалые, горькие сожаления.

16 февраля

Пятница

Вот мы наконец и на воле! Да еще где! Нашим очередным пристанищем оказался городской театр – внушительных размеров полукруглое здание, с уходящими ввысь готическими шпилями и с красивым широким подъездом, украшенным по обе стороны старинными стрельчатыми фонарями в изящном чугунном орнаменте, правда, с перебитыми почти повсюду стеклами.

Наша «команда» расположилась на балконе, и, если учесть парящую кругом тесную людскую сутолоку, – то и довольно-таки вольготно. Вокруг же – на сцене, в зрительном зале, в фойе, во всех служебных комнатах и даже закоулках – кишит муравейник беженцев. И днем, и ночью, без антракта длится один и тот же нескончаемый «концерт»: детский рев и плач, писк губных гармошек, недоуменный, жалобный собачий лай, визгливая немецкая перебранка."

"Сквозь легкую ажурную ограду мне хорошо видно все, что происходит внизу. Под натянутыми наспех веревками, где сушатся застиранные, в серых разводьях пеленки и детское бельишко, глухо ворочается, ворчит, клянет и плачет разноликая людская масса. Большинство беженцев, укрывшись с головами грязными одеялами, лежат вповалку на полу. Кто-то, неприкаянный, бродит между лежащими в поисках более удобного, свободного места. На крохотных, заплеванных «пятачках» играют в свои вечные игры чумазые, расхристанные дети. Иногда среди них, внезапно и стремительно, как вспыхнувшая спичка, возникает шумная перепалка. Тогда следуют пинки и шлепки от подоспевших для разборов конфликтов раздраженных матерей, и, как следствие этого, тотчас раздается дружный, разноголосый рев… Породистые псы, когда-то, несомненно, вальяжные, лоснящиеся от сытости и безделья, а сейчас – горбатые от худобы, с торчащей клочьями шерстью, бродят понуро между сидящими и лежащими людьми в надежде отыскать хотя бы крохотную, засохшую корочку.