Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Постучим в какой-либо из них, попросимся переночевать… Неужели не пустят? А утром, когда Шмидт уедет, – не станет же он рыскать в поисках нас по всему городу, к тому же ему и в голову не придет, что мы прячемся где-то поблизости, тем более в немецком доме, – утром мы отправимся в обратный путь.

– Надо, пожалуй, сказать Леньке, – нерешительно предложила мама. – Утром, я заметила, он обиделся на нас за то, что не предупредили его. Может, тоже пойдет с нами.

Честно говоря, мне страшно не хотелось посвящать Леонида в свои планы. И дело тут даже не в том, что присутствие с нами мужчины может, на мой взгляд, вызвать лишние подозрения у немцев. Основная же причина моей обострившейся неприязни к Лешке была в том, что он вдруг круто изменился и довольно-таки мерзко и гнусно повел себя не только по отношению к Шмидту, но и к Эрне, к семейству Гельба. Всегда ранее тихенький, покладистый и по-холопски услужливый, безответный, – теперь он буквально преобразился – принял независимо-гордый вид, стал грубо огрызаться и даже иногда покрикивать на Шмидта и на Гельба (в эти моменты он почему-то всегда напоминает мне агрессивно-трусливого, с поджатым хвостом пса).

Однажды я увидела, как во время одной из стоянок Лешка залез на хозяйский прицеп и на глазах у всех с наглой ухмылкой вытащил из какого-то тюка пару добротных, новеньких сапог, которые тут же, скинув с грязных ног опорки, напялил на себя… Я не знаю, не уверена, должна ли осуждать сейчас Леонида, но, увидев в тот момент исказившееся, словно бы от боли, лицо Шмидта, его недоуменно-затравленный взгляд, я сразу и бесповоротно осудила Лешку. Все-таки нельзя так поступать. Каков бы ни был Шмидт – это недостойно, подло и мерзко не только по отношению к нему, а главным образом по отношению к нам – российским людям. Мне казалось, что своим хамством Лешка запятнал всех нас, мне было мучительно стыдно за его поступок не только перед Шмидтом, но и перед Гельбом, даже перед Эрной… Я не понимала, до сих пор не понимаю своего состояния, злюсь на себя, но твердо знаю – Лешка не должен был это делать. Не должен! Другое дело, если бы он решился на подобные открытые действия там, в Грозз-Кребсе, когда Шмидт еще был в силе. Возможно, тогда я даже поддержала бы его. Но сейчас, здесь… На мой взгляд, это равносильно тому, как «бить лежачего».

Словом, вот такое у меня было отношение к Леониду, когда, нехотя вняв совету мамы, я отозвала его на минутку в сторонку.

– Мы все-таки скоро уйдем, – сказала я. – Мама хочет знать, согласен ли ты идти с нами или останешься здесь?

Даже в сумерках было видно, как Лешка изменился в лице.