Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Сейчас, чем больше я размышляю, тем все больше убеждаюсь, что протянувшаяся в тот вечер цепочка событий далеко не случайна и что тут опять вмешалась и помогла нам какая-то сверхъестественная сила. Ну разве же это не счастье, что в кладовке именно в воскресенье перегорела лампочка, а Юзеф не успел заменить ее. Разве это не удача, что Джон в тот раз не оставил свою шинель в коридоре на вешалке, как это делал всегда, а прошел, не раздеваясь, в комнату, а я, уже позднее, почти машинально, по какому-то непонятному наитию взяла ее с дивана и отнесла в кладовку, где положила в дальний угол, на ящики с картошкой. И разве же это не везение, что в тот вечер у нас был еще и Ян и что при появлении немцев он не остался на виду, а тоже бросился вслед за Джоном в кладовку. Ведь, если бы Янек не спрятался, а остался на своем месте (собственно, для него этот инцидент особой опасности не представлял, мы уже знаем, что немцы сквозь пальцы смотрят сейчас на встречи поляков и «остарбайтеров»), – если бы он не спрятался, гестаповские стервятники наверняка решили бы проверить еще и кладовку и, конечно, нашли бы, просто не смогли бы не найти там Джонни. (Представляю, с каким злорадством они вцепились бы в него!) А так… При обнаружении в темном помещении одного нарушителя – Яна – им и в голову не пришло, что там же может скрываться еще и второй нарушитель, – да еще кто – английский военнопленный! А как известно, в глазах нацистов, тем более в глазах гестаповцев, даже безобидные контакты русских и англичан – как же, вражеские союзники! – расцениваются как преступления против Вермахта, а нарушители немедленно караются заточением в концлагерь.

Ну разве это не Провидение спасло нас?! Слава тебе, Господи.

18 декабря

Понедельник

Вот и еще одно воскресенье – «форбай» – прошло, пролетело, «словно с белых яблонь дым». Погода с утра была самая что ни на есть декабрьская: стекла на окнах почти наполовину затянулись диковинными, мохнатыми морозными кружевами, сквозь узорные просветы которых видно, как в предрассветной мгле кружатся под порывами холодного ветра над дорогой, над забором мутные снежные вихри. И вот в такую-то, совсем «неяблоневую» метель нас опять погнали на окопы. Проезжавший в восьмом часу мимо нашего дома Шмидт, в теплой шубе, в меховой шапке и в бурках, не заметив полоски света в окнах, остановил свой мотоцикл, нетерпеливо забарабанил сначала в дверь, затем в раму.

– Где все? Почему в доме темно? – спросил он открывшего ему сонного Леонида и, не дожидаясь от него ответа, шагнул в комнату.

– Что это значит? – заорал он, щелкнув включателем и увидев, что все еще лежат в своих кроватях.