Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Нам, «восточникам», сейчас не до злорадства, а надо обстоятельно подумать и решить – что делать, когда действительно поступит приказ об эвакуации? Самое лучшее, конечно, это остаться на месте и ждать. Но как? Где спрятаться, куда податься, чтобы не нашли? Ведь они, я предчувствую это, начнут гнать всех за собой. Так что же делать? Что делать? Господи, вразуми ты нас, помоги нам, несчастным, оторванным от России россиянам, – помоги нам попасть наконец к своим.

Вчера был Джонни. Говорил, что если будет эвакуация, то в первую очередь погонят военнопленных, а из рабочего люда – мужчин. Женщин же и девушек, скорей всего, оставят на местах. Дай-то Бог, чтобы это было так. Дай-то Бог. Я готова еще многое вытерпеть, много пережить, лишь бы попасть к своим. Только бы попасть к своим!

Рассказывал Джон также всякие политические, бытовые и семейные новости (кстати, его пропавший брат Эдвин нашелся – на днях прислал ему письмо. Он действительно находится сейчас в армии Монтгомери), но мне об этих новостях писать уже некогда – слишком поздно, да, по правде говоря, нет и настроения."

"Как же меня угнетают и даже бесят эти дурацкие попреки, ссоры, обидное непонимание друг друга. Никогда даже не предполагала, что у моей разумной во многих отношениях мамы такие узкие понятия о человеческой дружбе. А эти вечные подозрения, недоверие! Вот пришел ко мне парень – значит что-то уже завязалось между нами, значит неспроста пришел. Вот поговорила с ним лишние полчаса – и уже будто я какое-то преступление совершила. Как же можно искать правду в более широком масштабе, если даже в своей семье так много несправедливости? Ведь он, Джонни, такой же, как и все мы здесь, – такой же чужой для нацистов, однако он наш союзник. Он даже беднее нас, потому что является пленным, настоящим невольником. Ведь вполне возможно, что кто-то и из моих братьев находится в таком же положении – разве же ему не захочется поделиться мнениями с теми, кого уважает, считает своими по духу? Ведь мысли-то у нас одинаковые, и думы, и разговоры одни и те же: Родина – война. Война – Родина…

Все это я и пыталась внушить (вернее, вдолбить) маме после ухода Джона во время нашего с ней очередного выяснения отношений в опустевшей после ужина кухне. Не добившись понимания, разозлившись, крикнула: «Что ты меня все шпиняешь? В конце концов, я уже не маленькая – мне 20 лет. И потом, почему ты взъелась именно на Джона, который, кстати, тебе ничего плохого не сделал? Почему ты почти не возникала, когда приходил Роберт? Ведь там с его стороны было больше, чем дружба: он, Роберт, был влюблен в меня, и ты это отлично знаешь».

Ее ответ ошеломил меня, поверг в смятение: «Потому и не возникала, что не тревожилась за тебя – за то, что ты натворишь глупостей.