Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

На нем стоят блюда с кухоном и с фруктами, небольшой, пузатый графин с домашним вином. Я сижу с краю, и мне хорошо виден через прикрытую стеклянную дверь господский стол. Он тоже не ломится от яств – то же вино, тот же кухон, фрукты да еще какие-то крохотные бутерброды на тарелочках. Позднее Линда с Кларой вынесли фарфоровые блюда с горками дымящихся маленьких (типа наших сарделек) колбасок. Такое же угощение – по одной колбаске на брата – досталось и нам.

Господа чинно пригубливают из небольших перламутровых рюмочек вино, деликатно накалывают на тяжелые, фигурные серебряные вилки и отправляют в рот кусочки кухона и бутербродов. Присутствующий на поминках деревенский пастырь – он в черном широком балахоне с большим крестом на груди – время от времени поднимается со своего места, негромко произносит слова молитвы. И тогда все одновременно замирают над столом, склонив головы и прижав к груди сложенные лодочкой руки.

Наша компания, кроме Юзефа, Анны и Миты, обходится без молитв. Помянув хозяйку, мы быстро расправились с угощением и, поблагодарив заглянувшую на веранду Линду, удалились восвояси, стараясь не греметь стульями. Мне захотелось остаться в одиночестве, и я, отстав слегка от всех, незаметно пробралась через заднюю калитку на задворки усадьбы, где уже давно был примечен мною красивый уголок. Местечко это и впрямь замечательное. Прямо от забора начинается пологий спуск к неглубокому оврагу, заросшему молодыми деревьями и кустарником. С холма, покрытого мягкой, густой, уже слегка тронутой осенней желтизной травой, открывается широкий обзор на железную дорогу, на деревню, на соседние хутора.

Скинув туфли, я легла на траву, недалеко от калитки, подставила лицо ласковому вечернему солнцу. Царящий в природе покой постепенно проник в душу, не хотелось ни о чем думать, ни вспоминать, как всегда, о прошлом, ни загадывать о будущем. Краем глаза я заметила, как кто-то перешел железнодорожную насыпь со стороны кладбища, свернул к овражку. Вскоре послышались шаги, хруст веток. По склону поднимался неверной, шаткой поступью человек в немецком военном мундире. Клаус! Но откуда он взялся? Шестичасовой поезд еще не проходил – не пешком же прошагал из Мариенвердера?

Увидев меня, Клаус остановился (к этому времени я поднялась, стояла, босая, на примятой траве), поколебавшись мгновение, протянул мне руку: «Здравствуйте… Скажите, они все, – он кивнул на белеющий среди зелени дом, – они все еще там?

Сначала мне показалось, что он сильно пьян – хриплый голос, посоловевший взгляд, спутанные влажные волосы, мундир измят, перепачкан глиной, – но потом я поняла, что ошиблась. На меня смотрели глаза глубоко несчастного, убитого горем человека. И мгновенно жалость сжала сердце. Ведь он потерял мать.