Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Стараясь ступать неслышно, я выхожу из помещения, сажусь на ступеньку крыльца, с наслаждением делаю глубокий вдох. Через минуту рядом со мной опускается Миша. Он тоже бледен, руки слегка дрожат.

– Он, ту, май-то, совсем, наверное, чокнулся, – тихо говорит Мишка, подразумевая под словом «он» Шмидта, – держать столько время в доме покойника, да еще в летнюю жару! Ведь она, май-то, уже разлагается.

– Ты же знаешь, что он ждет Клауса, и, кажется, зря, – так же тихо отвечаю я ему. – Вряд ли его отпустят сейчас с фронта.

И вот – похороны. Сегодня с утра во дворе появились две конные коляски и два легковых автомобиля. К полудню подошли немногочисленные соседи – из Грозз-Кребса и с ближних хуторов. Мужчины в черных костюмах, женщины в черных накидках. В ожидании ведут тихие, скорбные разговоры. Тут же вертится Клара в элегантном, креповом, сильно облегающим фигуру платье, с маленькой черной наколкой в пышных волосах. По-прежнему «вся в делах», снует по двору заплаканная, с припухшими красными веками Линда, облаченная, как и хозяева, в глубокий траур. Шмидт в черных, типа «галифе» брюках, в скрипучем кожаном пиджаке мрачно выслушивает слова соболезнования, при этом то и дело поглядывает на карманные часы, что болтаются на животе на массивной золотой цепочке. Продолжают ждать Клауса. Телеграмма была послана ему в первое же утро, но ни его самого, ни какого-либо ответа до сих пор нет.

Прошел двухчасовой поезд – последний намеченный Шмидтом для ожидания срок. Клаус так и не появился. Стало ясно, что больше ждать нечего. Шмидт дал команду для выноса тела, и тотчас все пришло в движение.

Невзрачная, пухлая старушенция (как выяснилось позднее – сестра Шмидта) отыскала меня взглядом в группе рабочих, поманив пальцем, подвела к большой, наполненной пахучими хвойными лапами корзине (эти еловые ветки по приказанию пана с утра нарубили в лесу Юзеф, Миша и Леонид). «Пойдешь, – приказала, – впереди процессии и будешь разбрасывать ветки на дорогу. Рассчитай так, чтобы хватило до самой могилы… А ты, – она ткнула пальцем в стоящего неподалеку Генриха, – ты помоги ей нести корзину.

И вот мы с Генрихом – оба с черными повязками на рукавах (предусмотрительная, заботливая фрау Гельб приготовила траурные лоскуты не только для своей семьи, но и для всех рабочих) – отправились не спеша со своей миссией по дороге, украшая последний земной путь старой фрау Шмидт – нашей хозяйки."

"После кладбища все, кто присутствовал при погребении, вернулись в дом. Там, в парадных апартаментах уже стоял длинный стол, накрытый для поминок. Шмидт еще с утра велел нам, рабочим, также прийти, помянуть фрау. Для нас, «плебеев», приготовлен отдельный стол, сразу на веранде.