Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Но что встревожило седого,К чему дрожанье робких рук?Зачем в чертах лица худогоВидны и жалость и испуг?А там уже у смерти в лапах,Борясь, хоть силы и ушли,Вдыхая кислый конский запах,Лежал один из тех, что шли.Дней семь назад старик убогийВ пути телегу поломал.Его оставили в дороге,Сказав, чтоб к ночи догонял.Исправив все, что было нужно,Возница вновь пустился в путь.Уже стемнело. Конь послушныйБежал, в мечтах овса жевнуть.Но вдруг телега резко встала,Конь прянул в сторону, захрапел.Старик, нагнувшись, человекаВ пыли дорожной разглядел.Он слез, хоть мертвый человек —Не новость в наш проклятый век,Таких, как он, худых, как тень,Десятками бросали в день.Шел человек, упал, и молчаЕго старались обойти.Он просто был одним из многих,Чья жизнь затеряна в пути…Старик костлявые колениПред павшим воином склонил,В кармане старенькой шинелиНащупал спички, засветил.И вспыхнувший огонь на мигИз мрака вырвал юный лик…И тотчас старый оживился,Рукой дрожащей торопилсяОн спички новые зажечь,И, вглядываясь жадным взором,В лицо, где пыль легла узором,Он бормотал бессвязно речь:«Сомненья нет… Тебя узнал я…Великий Боже! Сколько летПрошло с тех пор, как увидал яОчей твоих задорный свет…Пять лет назад… Да, пять… Конечно…Как растревоженный улей,Мой край гудел. И войско спешноБежало в тыл, гоня людей.Мы, несколько семей с села,Ушли в болота и в леса……Еще не стихли звуки боя.Шальной снаряд, визжа и воя,Еще ложиться заставлял,Когда, окрест все разрушая,С корнем деревья вырывая,Он столб земли крутой взрывал.Тогда пришли они, с Востока,И между ними был один —Как солнце весел, смел, как сокол,Его все звали – Константин…Я помню, как мы шли несмелоДомой обратно, из болот…Я помню, как село гудело,Как к площади спешил народ…»9 июля

Воскресенье

Какой ужас! Два дня назад повесилась жившая у Клееманна русская эмигрантка – та самая старуха-прачка с постоянно красными, обветренными руками и с таким неприветливым, угрюмым, даже злым взглядом. Представляю, как страшно теперь Гале находиться ночами рядом с пустующей каморкой висельницы. Вдвойне страшно еще и потому, что она же, Галя, первая и обнаружила ее – висящую перед своей дверью, с криво съехавшим на лоб платком, с вывалившимся наружу сизым языком. Ужас!"

"В то утро старуха-эмигрантка долго не спускалась вниз, где ее ждала обычная работа – груда намыленного в корыте хозяйского белья, а также узел снятых Галей со столиков бара салфеток и полотенец. Слегка встревоженная фрау Клееманн – ведь до этого дня прачка никогда не болела и всегда своевременно вставала к своему корыту – послала Галю наверх узнать, в чем дело? Та подошла к двери, тихонько стукнула – ответа никакого. Тогда Галя нажала ручку.