Работа над ошибками (СИ)

Тем более, что у нас в школе парторганизация разгулялась вовсю. Приказы директора не вывешивались без согласия парторга Хвостовой, которая стала совать свой утиный нос во все дела. Наша тогдашняя директорша, Морозова Нина Ивановна, пасовала перед напористой Хвостовой. Да и проверки сыпались на школу одна за другой. В каждой комиссии обязательно были представители райкома. Все чему-то учили, приказывали, за что-то ругали. Администрация постоянно находилась на грани инфаркта. Сплошная показуха и процентомания. И руководящая роль партии. А так хотелось от души дать пинка всем этим людишкам. Для ускорения и перестройки. Только мешали честно жить и честно работать.

И вот прогремел XXVII съезд. Не только мы, вся страна сидела у телевизоров. Везде вспыхивали обсуждения и споры: на работе, в транспорте, в очередях, во дворе. Иван был прав, а я неправа. Он не боялся самостоятельно думать и говорить, что думает. Всегда поступал честно. Я же, пусть бессознательно, но лгала и притворялась. Из страха, конечно. А теперь бояться нечего. Теперь все изменилось. И менялось ежедневно, ежечасно. Стыдно отрицать очевидное и как страус прятать в песок голову. Я поняла, назад пути уже не будет. Не только для меня, для всех. Вся огромная страна забурлила, заволновалась. И волновали людей не столько пустые прилавки и отсутствие всенародно обожаемой вареной колбасы. Волновало нечто иное. Казалось, в людях проснулось чувство собственного достоинства, как проснулось оно во мне. Я вдруг поняла: я не дура, не быдло, не винтик. Нет. Я умный, грамотный, и честный человек. И стала выдавливать из себя раба. Медленно, с трудом… Почему бы не попытаться стать хоть капельку похожей на Ивана?! Ведь еще не поздно?! На работе все остолбенели, когда я не дала облить грязью и затравить двух историков, вполне заслуживающих уважения и как люди, и как педагоги. С той минуты для меня в школе началась война не на жизнь, а на смерть. Война с непрофессионализмом, беспардонностью, хамством, ложью. Отпор мои недруги получали всегда незамедлительно и на полную катушку. Меня оставили в покое. Стали побаиваться и уважать. Морозову трясло, если на педсовете я готовилась открыть рот. Зато дома я отдыхала. Много возилась с Димкой. До поздней ночи пила с бабушкой крепкий кофе. И слушала ее, слушала. Это были не сказки Никиты об истории семьи, которые в детстве он рассказывал мне на ночь вместо страшных историй. Это были свидетельства очевидца, который много лет, почти всю жизнь, не смел подать голос. Бездна темного и страшного открывалась в этих беседах. И бездна сильного, жизнеутверждающего. Бабушка как будто передавала мне свой дух, свою веру. Жизнь действительно стала похожа на кипящий котел. И я варилась, варилась в этом котле… Приобретала закалку.