Чижик - пыжик

Я посмотрел в его красные глаза, охуевшие от усталости и табачного дыма, которым чадила козья ножка, свернутая из газеты и набитая, по моему мнению, куриным говном, и понял, что Губан ничего не соображает, ему прет фарт, как случается раз в жизни, когда впервые садишься за карты. Играть с ним дальше — истинное коноебленье. На рабочей зоне у нас жила старая кобыла. Раньше она была при деле, а теперь — на заслуженном отдыхе. Зеки разъебали ее еще в бытность жеребенком и она каждое утро подходила к цеху и ржала, пока кто-нибудь не вдует. Чаще других это делал Губан. А мы скотину не ебем. Но умная мысля приходит опосля.

— Остановились, — сказал я, отодвигая от себя стиры.

— Расчет, — кривя в улыбке остатки губ, потребовал он и сразу отодвинулся, опасаясь, как бы я не всадил ему пику в брюхо. Бились мы в каптерке без свидетелей, кто останется живым, тот и расскажет, каким пидором оказался покойник. Громко и с нервными нотками Губан позвал: — Золик!

— Послезавтра получишь пять. Или все, но через месяц.

— Завтра все, — попытался он выебнуться.

— Послезавтра пять и пассажира, — добавил я.

Губан прикинул, что лучше хуй в руке, чем пизда на горизонте.

— Согласен, — сказал он и ломанулся навстречу майданщику Золику.

— Кто выиграл? — спросил Золик, протирая заспанные глаза. Ему причиталась десятая часть выигрыша.

— Я! — радостно, что появился свидетель, объявил Губан. — Штука твоя!

Свидетель был еще тот, мать родную за трояк сдаст.

— И сколько? — спросил майданщик, не веря, что ему обломится целая штука.

— Го-го-го!.. — засмеялся Губан в ответ.

— Семь штук продул, — выложил я и зачем-то сделал путешествие в дореформенные времена: — Старыми деньгами — семьдесят, почти сто тысяч.

Золику запала в голову лишь последняя цифра. Он уже видел меня с замоченными рогами, а Губана мертвым.

Насчет меня он ошибся. Я дал команду пассажиру и он принес мои пять штук, которые я заранее отправил на волю. Потом передал пассажира Губану. Была еще Валя, так что жизнь моя хуже не стала.

Вся зона знала, что я продул двести тысяч, но договорился выплатить сто. Никто не понимал, почему я не только живой, но все еще блатной. За день до выхода я устроил варнат — пьянку для приближенных, угощал спиртуганом и чифирем. Я что-то балаболил о смысле жизни. И тут меня перебили.

— Как рассчитываться будешь? — спросил Беккер — истинный белобрысый ариец чисто русского воспитания и распиздяйства.

— С кем? — прикинулся я недогоняющим.

Беккер показал на Губана, который пользовался халявой, несмотря на четыре штуки в кармане. Сидел с нами и Золик, получивший свою долю.

— Губан, я тебе что-то должен?

— Нет, — ответил он, не подозревая, что подписал себе смертный приговор.

Шум по лесу прокатил — комар хуем дуб свалил.