Эркюль Пуаро

Револьвер – его держали почти вплотную к голове, видите – темное пятно, это обгорела кожа.

Снова накатило тошное воспоминание о тех словах в Асуане.

Бесснер продолжал:

– Она спала, нет никаких следов борьбы, убийца в темноте прокрался к лежавшей и выстрелил.

– Ах! Non! – выкрикнул Пуаро. Пропадавший в нем психолог был глубоко оскорблен. Чтобы Жаклин де Бельфор с револьвером в руке кралась по темной каюте – нет, концы не сходились.

Бесснер уставился на него сквозь толстые стекла очков:

– Но именно так это случилось, уверяю вас.

– Да, да. Я отвечал своим мыслям. С вами я не спорю.

Удовлетворенная воркотня в ответ.

Пуаро подошел и стал рядом. Линнет Дойл лежала на боку. Такая естественная, покойная поза. А над ухом крохотная дырочка с коркой запекшейся крови.

Пуаро грустно покачал головой. Тут его взгляд упал на белую стену, и он буквально задохнулся. На ее опрятной поверхности чем-то буровато-красным была коряво выписана буква «Ж».

Насмотревшись, Пуаро нагнулся к телу и очень осторожно взял правую руку. На одном пальце осталось буровато-красное пятнышко.

– Nom d'un nom d'un nom![96] – воскликнул Эркюль Пуаро.

– Э-э! Что такое?

И доктор Бесснер взглянул на стену:

– Ach! Это.

Рейс сказал:

– Дьявольщина! Что вы на это скажете, Пуаро?

Пуаро несколько раз пружинисто поднялся и опустился на носках.

– Вы спрашиваете, что я скажу по этому поводу. Eh bien, это очень просто, не так ли? Мадам Дойл умирает, она хочет указать на убийцу, и вот она смачивает палец своей кровью и пишет инициал убийцы. Да, это поразительно просто.

– Ach! Но...

Доктор Бесснер готовился заговорить, но Рейс жестом призвал его к молчанию.

– Такое, значит, у вас складывается впечатление? – врастяжку спросил он.

Повернувшись к нему, Пуаро кивнул:

– Да, все это, я говорю, поражает своей простотой. И очень знакомо, не так ли? Такое часто случается на страницах детективного романа. Сейчас это и впрямь vieux jeu[97]. Невольно начинаешь думать, что у нашего убийцы старомодный вкус.

Рейс перевел дух.

– Понятно, – сказал он. – А то я было подумал... – Он оборвал себя.

Бегло улыбнувшись, Пуаро сказал:

– Что я верю в избитые штампы мелодрамы? Однако извините, доктор Бесснер, вы что-то хотели сказать.

Бесснер возмущенно заклекотал:

– Что хотел сказать! Ф-фу! Что это все абсурд! Нонсенс. Несчастная дама умерла мгновенно. Чтобы обмакнуть палец в кровь (а здесь, как видите, и крови мало) и написать на стене букву «Ж» – ф-фу! – это нонсенс, мелодраматический нонсенс!

– C'est de l'enfantillage[98], – согласился Пуаро.

– Но сделано это с каким-то намерением, – рассудил Рейс.

– Естественно, – согласился помрачневший Пуаро.

– Интересно, что стоит за буквой «Ж»? – спросил Рейс.