Птичка для сталкера

Темнота в нём идёт рядом со светом, а глубина раны детства, оставленной предательством отца, соизмерима с высотой понятия чести.

У него есть свои боли и свои шрамы, но я безумно рада, что он встретился на моём пути, и что я его полюбила.

Назар затихает, прислушиваясь к чему-то и удерживая легко зубами мою нижнюю губу.

— Пора, — говорит отрывисто и ставит меня на пол.

Успевает поддержать под локти, потому что я пошатываюсь на ставших ватными ногах. Поправляет на себе одежду, а потом берёт из-под какого-то пластикового стола, забытого тут давным давно, небольшую дорожную сумку.

— Переодевайся, — протягивает мне.

Несмотря на дрожь в руках, я делаю всё быстро. Достаю из сумки джинсы и спортивную куртку, свитер, маску, прикрывающую нижнюю половину лица, и кроссовки. Также нахожу там светловолосый парик.

Стаскиваю своё платье и ботинки, завязываю порванную боковину трусов на узелок, надеваю вещи из сумки. Убираю волосы и натягиваю парик, а сверху капюшон.

— Готова, — отчитываюсь шёпотом через три минуты.

Назар осматривает меня долгим взглядом, в котором таится улыбка.

— Тогда вперёд, моя Канарейка. Вытащим тебя из золотой клетки.

34

Растерян, потерян, безудержно ослабел. На жизни как будто огромный стоит пробел, и пусть лист to-do твой всегда состоит из дел, но он - имитация жизни, пучина быта.

Что станет огнем, что тебя наконец зажжет? Падение вниз обратится когда в полет? Ты ждешь, что наступит когда-нибудь твой черед. А дверь пред тобой без замка, и она - открыта.

Бесподобная © honey_violence

Я так сильно нанервничалась, что уснула. Вырубилась после жуткого стресса у Назара на плече.

Мы вышли из клуба вместе с толпой. Уезжать раньше было бы рискованнее, хотя времени на побег могло быть больше. Но, слившись с возбуждённым шумным потоком, мы были более незаметны.

В клубе оставалось ещё много людей, ушли те, что приходили только ради моего выступления. Я же, сев на заднее сиденье какой-то серой иномарки, вдруг почувствовала тёплую волну благодарности ко всем этим людям. Даже было немного грустно, что я больше не вернусь на сцену.

А я не вернусь. Потому что больше не хочу. Это был мой последний концерт. Впереди ещё предстоит битва за свободу, но сражаться с папой мы уже будем удалённо друг от друга. И это главное.

Засыпала у Назара на плече, пока какой-то его приятель вёл машину, увозя нас отсюда, и думала, что переступаю рубеж. Я всю жизнь прожила в папином доме под его крылом. Оно казалось мне надёжным, но превратилось в бетонное, удушающее. Даже не в клетку, как сказал Назар, а в склеп.

И я так жить не хотела.

И именно этими мыслями пыталась заглушить скребущееся где-то глубоко чувство вины. Потому что как бы я ни была зла на папу, я понимала, что он будет страдать.

Да — злиться. Да — сердиться. Но и скучать.