Провинциальная история

Но таких способных в городе оказалось множество.

И не студентов первого курса.

Он бы приехал, если бы понял, что простуда, на которую бабушка жалуется, это вовсе даже не простуда, но воспаление легких, с которым справиться не сумели. Да и как суметь, когда единственный в округе целитель, который еще самого Никитку, и батюшку его пользовал, стар и слабосилен? И по этой вот слабосильности лечит он с большего микстурами да травами.

Нет, в травах нет ничего-то дурного, но…

…бабушка ведь никогда-то не болела, а коли и случалось ей занемочь, то ненадолго. И с немочью она справлялась горячим сбитнем да настойкою своей.

Следующее письмо пришло уже от батюшки, в котором он сухо и холодно, будто чужого, ставил Никитку в известность, что похороны состоялись третьего дня.

Тогда-то… тогда он не сумел дочитать письмо.

Никитка не помнил. Просто вдруг время замедлилось, все сделалось будто бы неправильным, выцветшим, будто бы он, Никитка Дурбин, не живет, а со стороны глядит.

Домой его отпустили.

И подивился тому, как изменилось, преобразилось до боли знакомое поместье. Строгое, тихое, оно наполнилось незнакомыми вещами и незнакомыми людьми. Матушка сделалась полна и круглотела, ленива, она и двигалась-то неспешно, а когда уж случалось присесть, сидела подолгу, то и дело впадая в этакую полудрему, нарушить которую не способны были визги братьев.

Батюшка же, напротив, стал худ и нервозен.

И попросился в отставку, сменивши чиновничий мундир на партикулярное платье.

— Надеюсь, ты понимаешь, — сказал он, принявши Никитку в бабушкином кабинете, где ныне, помимо шкапов с документами и несгораемого сундука, появились статуи и статуэтки, массивные часы с золоченым циферблатом и конь бронзовый немалого великолепия. — Что семья на тебя рассчитывает.

И кресло новое купил. С высокою спинкой да подлокотниками широченными.

— Матушка была щедра к тебе, но, к сожалению, она не желала понимать, что не можем мы позволить себе этакой щедрости. В конце концов, у тебя сестры имеются, которым придано нужно. И братья.

Сестер и вправду было пятеро. Пухловатые, леноватые, они все, от пятнадцатилетней Агафьи до трехлетней Серафимы казались Никитке этакими подобиями матушки. Его сестры дичились, братья, впрочем, тоже.

— Матушка тебя выделяла, — отец говорил медленно, стараясь казаться важным, однако голос его сбоил. — Полагала, что раз уж свезло родиться одаренным, то это знак благословения Богов.

Узкие губы его скривились.

— Но я должен думать обо всех детях! Мы не можем позволить себе то содержание, что неразумно определила тебе моя бедная матушка…

Тогда Никитка о содержании не думал. Тогда он думал лишь о том, хватило бы его сил невеликих и знаний еще меньших, чтобы бабушку спасти?

В Китеж он вернулся. И учиться выучился. Сам.