Провинциальная история

Надо бы корзинку.

— Взяли, госпожа, — прогудел кто-то из сопровождающих. — Господин барон распорядился. Мягонькая.

Корзинку передали Ежи, а тот уже Стасе.

Небольшая, плетеная из лозы, украшенная затейливой бахромой, корзинка изнутри была застлана мягчайшим бархатом, как подозревала Стася, немалой стоимости. Она подняла Фиалку, позволяя той обнюхать временное жилище.

И не удивилась, когда та охотно прыгнула внутрь и свернулась клубочком.

Дурбин вытянул шею, но Ежи поспешил прикрыть крышку.

— Она неплотно сидит, — пояснил он. — Воздуха хватит, а…

Зверя маг подхватил другой рукой, правда, тот вывернулся, вцепился когтями в кафтан и, судя по тому, как поморщился маг, не только в него — когти у кота имелись изрядные — ловко вскарабкался на плечо, где и устроился.

— Интересное существо, — заметил Дурбин, разглядывая и Ежи, и Зверя с любопытством. — И сколько хотите за подобное?

— Нисколько, — Стася вдруг поняла, что этому точно кота не отдаст. — Подарок это.

В сущности Никитка Дурбин не был плохим человеком. Еще в годы юные бабка его, к которой он был сослан на воспитание — что поделать, батюшка, пусть и числился человеком чиновьим да при титуле, нанять гувернера не сподобился, ибо доходов поместье семейное да чин особых не приносили — повторял, мол, хороший ты, Никитка, парень, только драть тебя некому.

Небось, когда б драли, хорошести прибавилось бы.

Всякому известно, что розги весьма для детского организма полезны, ума прибавляют, а заодно и уважения к старшим. Сама же бабка, бывши особой низкого происхождения и рода купеческого, внучка жалела, а если и бралась за розгу, то ненадолго. После же переживала, приходила обнимать, гладила по голове да пряники совала.

Пряники те Дурбин хорошо помнил. Квадратные, печатные, с узором по краюшку, всегда-то найсвежайшие. И молочко свое. Маслице.

…бабки не стало на Весенний перелом. Она-то, всегда здоровьем крепкая, кряжистая, что тот дуб, имела привычку самолично земли объезжать, да не в возочке, как то женщине пристало, но верхами. И главное, дотошна была, въедлива. За что местные селяне зело ее уважали, кланялись в пояс, матушкой именовали. А что она порой ругалась матерно, так живой же человек.

Тем годом он аккурат в Китеж отбыл, вновь же с бабкиного благословения и при её-то содержании, которое там, в деревне, казалось преогромною суммой, оттого не понятно было, с чего это Мыслеслава Дурбина морщится, вздыхает и повторяет:

— Глядишь, и хватит, с божьею-то помощью…

Известие о болезни застало Дурбина в горький момент осознания, что то, что представлялось ему богатством, по сути своей жалкие гроши.

И без подработки выжить не получится. А работать… не то чтобы Никитка вовсе не привык к труду, скорее уж полагал, что способен на большее, чем просто зарядка камней.