Тетушка против

— Пфх! По-вашему, я прежде не видела неодетых мужчин?

Это мгновенно сбило с него всякую сонливость.

— А видели? — быстро спросил он и тут же устыдился своей торопливости.

Конечно же, Пруденс уже познала прелести любви. Она была взрослой, роскошной женщиной, явно не склонной к аскезе. На строгом севере, где чтили непорочность превыше всего, никто не посмел бы признаться в грехопадении. В столице, где больше всего на свете ценили внешние приличия, тоже. Но это был юг — с его раскаленным небом, серебристо-зелеными оливковыми чащами, лавандовыми полями и неумолчным стрекотом цикад. Жизнь текла здесь медленно, а кровь бурлила горячо и неистово. Знойная пылкость прорывалась в бурных спорах на улицах, в громком смехе, а больше всего — в песнях, посвященных не галантной грусти, а жгучему желанию, ревности, радости обладания. Стихи говорили о «меде губ», «огне в крови» и «дрожи прикосновений», а не о целомудрии и чистоте.

Сама природа — щедрая, жаркая, благоухающая — побуждала к чувственности. Томный послеполуденный жар, теплые ночи, наполненные шепотом звезд и ветра, свидания в тени высоких кипарисов не помогали устоять от искушения.

В столице любовь прятали в будуарах и салонах, здесь она цвела под открытым небом.

Однако одна мысль о том, что кто-то уже целовал Пруденс и раздевал ее, видел ее грудь и касался бедер, вызвала в Рауле такой бурный протест, что в голове что-то взорвалось, а мир затянуло кровавым маревом."

"— Ну разумеется, — совершенно не замечая, что убивает его, безжалостно подтвердила она. — Наш дворецкий обварился паром из-за этой шкатулки для белья. Ну вы видели, очень модная штука на кристаллах! Пых! И там лопнул клапан. Одежду на бедном Гаспаре пришлось разрезать тут же, а потом облить его холодным молоком. Ох и переживал он из-за испорченного камзола…

— Дворецкий, — неверяще повторил Рауль, — пар, пых, молоко.

И едва не взвыл, когда на его рану плеснули настойкой — защипало до слез, задергало, опалило. Он рвано выдохнул сквозь зубы, пытаясь не потерять лицо и не застонать.

— Моя коварная Пруденс, — с низкой хрипотцой произнес он, — вы специально заговаривали мне зубы.

Она хмыкнула и взялась за тряпицы. Рауль сидел неподвижно, позволяя ей наложить повязку, и почти сразу заметил неприятное: Пруденс держалась отстраненно, изо всех сил стараясь не прикасаться пальцами к его коже.

— Вы теперь испытываете отвращение ко мне? — подавленно спросил он.

А она смутилась, руки дрогнули, ткань, размотавшись, упала к нему на колени.

— Тот поцелуй… два поцелуя… — неуверенно начала Пруденс, — это было неразумно…

— Постойте, — изумился он, поймав обе ее ладони, потому что вдруг испугался: а если сбежит, оставив его в сомнениях и страданиях? — Я говорю о том, что я сделал с Кристин.