Тетушка против

 — Что люди моего положения женятся на безродных дамочках только в том случае, если они хорошо обеспечены. Как ваша племянница, к примеру. С бедными экономками они крутят лишь необременительные романы…

Она резко повернулась к нему, хмуро насупив светлые брови и бледнея от унижения.

— Уверяю вас, — пригрозила мрачно, — что роман с женщиной вроде меня выйдет вам чертовски обременительным.

— Не сомневаюсь, моя милая Пруденс, — любезно согласился Рауль. — Но ведь будь я по-настоящему воспитанным человеком, и вовсе бы не осмелился предлагать вам себя — с моим-то наследством в виде долгов и отцовской кровожадности. Однако… однако, очевидно, что я не добр и крайне не порядочен, раз снова и снова поддаюсь желаниям, а не чувству долга.

— И желаете вы… меня? — дрогнув голосом, подавленно спросила она. — Как это глупо с вашей стороны!

— Так и есть, — кротко склонил голову он.

Пруденс несколько мгновений разглядывала его, как неведомую и даже опасную зверушку в цирке: с недоверием, подозрительностью и любопытством, а потом медленно кивнула, признавая положение дел и снова начиная розоветь, и Рауль поймал давешнее ощущение, что вот он, тот самый момент, когда за поцелуй можно получить по морде, но можно и нет."

"Будто порыв ветра качнул его к Пруденс, и без того очень близкой, он еще успел поймать всполох панического волнения в ее глазах, прежде чем зажмуриться и в окружившей его спасительной темноте безошибочно коснуться ее мягких губ.

Она не оттолкнула его. Не очень настойчиво, по крайней мере. Рауль ощутил, как ее рука на мгновение уперлась ему в грудь — слабая попытка отгородиться — а потом просто стиснула лацкан. Губы Пруденс оставались неподвижными, словно она окаменела от неожиданности, как валун под ними. Все еще зажмурившись, он боялся пошевелиться или вздохнуть, чтобы этот хрупкий миг не рассыпался прахом, а Пруденс не опомнилась.

И — о, чудо! — почувствовал ответное движение. Неуверенно, почти совсем незаметно, эта женщина, все еще объятая сомнениями, чуть подалась ему навстречу.

И тогда Рауль поцеловал ее уже чувственнее, не прижимая и не требуя, а удерживая хрупкость прикосновения. Еще не пламя страсти, сметающее все на своем пути, а робкое рассветное тепло, юное, нежное и оглушительное.

В груди медленно нарастало нечто большее, чем обычное торжество, это был полет, но только не вверх, а вниз. В бездну, где уже утонули титулы и чудовищное прошлое, теперь ухнуло и какое-никакое, а будущее.

Реальность лишала опоры под ногами: Пруденс и ее едва уловимое движение не от него, а к нему, были крахом всех надежд — их обоих. Он целовал не только губы, но еще упрямство и язвительность, мучившее его трезвомыслие, наконец пошатнувшееся.