Сердце просит счастья

Легко вступал в отношения, легко расставался и заводил новые.

Не испытывал мук ревности и тяжелых переживаний расставания, к тому же его не бросила ни одна женщина, если не считать Элку с ее маниакальным стремлением построения карьеры.

И, по всей видимости, теперь расплачивается именно за это.

Но то, что сейчас с ним произошло, рушило все прежние представления. Барташов, рациональный человек, привыкший апеллировать точными расчетами, наукой, цифрами, прагматик и практик, даже не пытался отрицать того, что испытывал, и подвергать сомнениям – настолько это было настоящим, реальным и мощным.

Но он испугался.

Он вдруг понял, что, если «шагнет» сейчас в ту невидимую дверь, что открылась перед ними с Мирой, позволит себе всё целиком, без уверток и страха, позволит этим чувствам окончательно войти в его жизнь и завладеть им и поддастся тому мощному духовному и физическому притяжению – возврата назад не будет.

И когда все это рухнет, не выдержав натиска обычной жизни и каждодневного быта, он разрушится как личность и будет погребен под обломками. И оттуда не выберется уже никогда.

А еще есть Петька, который тоже пострадает от последствий этого разрушения.

Барташов стоял сейчас на краю обрыва, и перед ним открывался неведомый, великолепный мир, обещавший сказочное преображение и чувства, которые он не испытывал никогда – целый космос.

Он всматривался в бездну, переливающуюся звездами неведомой, прекрасной вселенной, а бездна всматривалась в него.

И он отшатнулся. Отступил назад.

Испугавшись.

Когда-то одна мудрая женщина сказала: «Любовь требует мужества». Только сейчас Барташов понял, что она имела в виду.

И не нашел в себе этого мужества.

Через неделю после проведенного совместного дня с сыном и отцом Барташовыми и побега последнего, в следующую субботу, после утренней записи на студии, дневного спектакля и двух важных встреч, умотанная до предела Мира возвращалась домой, чувствуя свинцовую тяжесть.

У подъезда на скамейке сидел Коля, а возле него лежал красавец букет крупных ярко-алых роз. Тяжко вздохнув, Мира устало опустилась рядом с ним на скамейку и смотрела куда-то вперед, в пожухлые, поредевшие кусты сирени.

Посидели. Помолчали.

– Я знаю, ты считаешь меня придурком, – заговорил тихо Ростошин, не глядя на девушку, а тоже куда-то вперед, на увядающие осенние листья. – Да я и сам себя им считаю. Ни за одной теткой никогда не бегал. Да еще чтобы так… как дрыщ последний, унижаюсь, достаю со своей любовью. Знаю, что надо мной весь наш театр потешался, а уж что наши в Сетях про меня выкладывают… – Он помолчал. – Я же не идиот клинический, Мира, я все понимаю. – Он взял букет со скамейки и сунул ей в руки: – Вот. Возьми, – и вздохнул тяжело, – заканчивать с этим надо.