Вперед в прошлое 5 (СИ)

Барик, Плям и Заславский сбились в стаю, сели на двух последних партах второго ряда и, бросая в Карася бумажные катышки, пока не было учительницы, пели:

— Буль-буль-буль карасики!

Санек крутился на стуле, как уж, отмахивался от бумажек, возмущался и угрожал, но на сильных не рыпался. Утомившись издеваться над Карасем, Барик завизжал резаным поросенком и под гогот друзей стал хрюкать:

— Хрю-хрю-хрю кабанчики!

— Охренел? — воскликнул Кабанов, вскочил, сжимая кулаки.

Барик изобразил недоумение.

— А что такое?

— Какого хрена?! — негодовал Кабанов.

— Какого хрена — чего? — все так же косил под дурачка Барик.

Санек Кабанов стушевался. Он и правда не знал, что предъявить Барику, и выдал:

— Хрюкаешь!

Плям, Заславский и Карась заржали. Плям спросил:

— А что, ему нельзя хрюкать? Почему?

Кабанов посмотрел на ядовито улыбающегося Райко, на ухмыляющуюся Баранову, рванул к Барику, чтобы дать ему в морду, но тот бросился прочь, в дверях столкнувшись с учительницей. Кабанов сел на свое место, поглядывая на Барика и что-то говоря Райко.

Физюля, Татьяна Михайловна Рудакова, была топ-2 в моем рейтинге самых нудных учителей. Лидировала в этом списке историчка. На физюлю достаточно было посмотреть, чтобы понять: этот человек блистать не будет. Серым у нее было все, кроме кожи. Она всегда носила вещи всех оттенков серого, куталась в серую вязаную шаль, носила серую жилетку, волосы и глаза у нее были пепельными, голос — тихим и монотонным. Эдакая огромная сумеречная моль, которую прокляли, и она вынуждена терпеть солнечный свет, буйство красок и визги человеческих детенышей.

Ходило множество слухов относительно ее серости. Одни говорили, что у нее аллергия на все, включая косметику и красители, другие — что серьезное психическое заболевание. Однако она жила в браке и растила сына-третьеклассника.

После физики мы пошли переодеваться на физру. Я подумал, что Гаечке сейчас особенно тяжело среди агрессивно настроенных девок. Только бы не тронули ее, она в одиночку не отобьется. Потому я переоделся первым и привалился к стене, дожидаясь подругу в коридоре. Она тоже переоделась первая, вылетела из раздевалки и встала рядом.

— Подумай хорошо, Гайчукча, — донесся голос Барановой. — Тебе ж хана.

— Как можно быть такой гнилой? — проговорила Гаечка, и мы вместе вошли в спортзал, предполагая, что оттуда нас погонят на площадку, пока погода хорошая.

Так и случилось. Размявшись, мы прыгали, бегали, метали мяч. Весь урок я ловил удивленный взгляд физрука. Окончательно его я удивил, пробежав кросс вторым после длинного и тонкого Памфилова, который, судя по комплекции, был прирожденным стайером, я же ближе к спринтерам.