Покаяние пророков

Когда же на землю сел, мученики воспряли, сбросили цепи и побежали, тогда и он появился, да только его сразу посадили в черную машину и повезли темной, метельной дорогой. Тут ему худо сделалось, не рад, что поехал, однако дорогой еще крепился, но как подвезли к черным каменным палатам, зубами заскрипел, да уж делать нечего.

Из окон сих палат дым клубится, искры зелены летят, стоны слышатся, будто из преисподни — верный знак, кого-то геенна огненная жжет-палит. Ярий же не убоялся, душу свою скрепил и ступил под сей кров. Тотчас окружили его люди мутные, темные: мирских ведь трудно распознать, они и сатаной окручены да омрачены, и Богом еще не забыты, страдают, аки святые страстотерпцы, а за что, и не ведают. Ярий сотворил окрест себя круг обережный, но убогие к нему руками тянутся, прикоснуться норовят.

В палатах врата стоят черные, за коими Вавиле ничего было не увидеть, покуда туда Ярий не войдет, ибо она по следу мыслью бежала, влекомая силою Чудотворного Путеводника. Должно быть, там и лежал человек, позвавший к себе: из-под врат сих дымок курится и искорки проскакивают — страх Божий! Возопить бы к нему, чтоб- не ступал далее, но ведь сама словом подтолкнула, мол-де, поезжай, коли душа умирающего кличет…

Мутные же люди вокруг скачут, говорят что-то на птичьем языке, словно галочья стая, но вдруг оборвался сей бестолковый грай, ибо распахнулись врата, открылось дымное пространство, и Ярий ступил в него и будто в воду канул, поскольку и след его вмиг потерялся. Вавилу тоже потянула сия бездна, однако не было на то воли святого Николая, не пустил, и мысль ее выпорхнула из палат, как ласточка из застрехи.

Покружилась около да тут же и вернулась на порог избы, принеся в клюве зернышко тревоги. И пока она летала по следу, выстыла изба, и вон уж иней по углам засверкал. Надо бы печь топить, но зерно то проросло, выметнуло побег и озарило голову предчувствием опасности, так что жарко стало. Вышла она на крыльцо, посмотрела во все стороны — тихо кругом, дремотно и небо звездное, но не обмануть слух и око странницы, предки коей три века острили свое чутье. Напоенный и накормленный конь в стойле ржет тревожно. Не к добру! И собака лапами снег скребет да уши сторожит, будто зверь поблизости бродит…

Трех минуток хватило, чтоб котомку собрать и следы свои замести. Встала на голицы Ярия и скользнула наторенной лыжней к реке, куда старик водил коня поить. Осевший снег размыло, и темная полынья растянулась наискось от берега к берегу, вода гремит на камнях, пуская пенные усы.