Покаяние пророков

 — Что можно увидеть на лице старого разведчика?

— Непотребно старому человеку о его грехах говорить. Что лишний раз глаза колоть, ежели самому все ведомо?

— Страсти одолевают тебя. — Вавила подняла глаза. — Покоя нет, и оттого тоска смертная. Голову же преклонить, покаяться перед Господом — гордыня не дает. Одержимый ты, Кондрат Иванович.

— Вот как! Занятно… И что же делать прикажешь? По вашему обряду?

— Старики советовали в вериги облачиться и от людей уйти куда-нито. Или очистишься от скверны и человеком возвратишься, или сгинешь, аки зверь/

Он невозмутимо выслушал, хлопнул себя по коленям и встал.

— Ну, благодарю за тепло, за слово доброе, Вавила Иринеевна. Пора мне.

— Не сердись уж на меня, — сказала она в спину. — Сам просил.

Избяную дверь старик прикрыл бережно, а сеночной хлопнул от души, лопату закинул на плечо, как солдат винтовку, и пошел по пробитой траншее, чеканя шаг.

Вавила же проводила его глазами и опечалилась — обидела человека. Те странники, что часто по Тропе бегали и с мирскими жили, обыкновенно учили оседлых, мол, говорить с ними следует как с ребятами малыми. За слово, сказанное от сердца, благодарить принято, а в миру все поперек, только славь, нахваливай да по шерстке гладь; чуть против, чуть по правде, тут и врага наживешь. Истинно дети!

Однако досадовала она недолго, вспомнила, что и впрямь надо подготовиться к встрече Ярия Николаевича. Печь растопила, нашла картошку, капусту квашеную, постные щи приставила варить, а сама от окна к окну и к часам. Время — обед, а нет хозяина! И Кондрат Иванович не идет, чтоб коня запрячь и встретить, должно быть, не отпускает его обида…

Вот уж и щи готовы, и угли дошаяли, пора трубу закрывать, а на тропинке пусто. Тут еще Серка на крылечке заскулил — не выдержала, дубленку накинула и вышла на улицу. Солнце садится за горы, морозец легкий, шаги бы скрипели, чуткому уху за километр слыхать. Пес отчего-то жмется к ногам, а сам уши сторожит на дорогу…

Поболее часа простояла, покуда день не догорел, в избу вернулась грузная от тревоги. Складень поставила, с молитвой остаток свечки зажгла.

— Николай Чудотворный, пути указующий странникам…

И замолчала — шаги на крыльце!

Перекрестилась, встала с достоинством и, даже в окошко не глянув, взялась стол накрывать: нельзя жене показывать, с какой беспокойной страстью ждала возвращения. Коль есть глаза, сам увидит…

Да что это — опять старик на пороге, и не смотрит прямо, как прежде, отводит взор.

— Видно, на обедешный автобус опоздал Юрий Николаевич. Так теперь к ночи жди, последний в двадцать три сорок пять проходит.

А две тарелки со щами уже на столе…

— Садись, Кондрат Иванович, потрапезничаем, — сказала бесстрастно.

— Пожалуй, не откажусь. — Он скинул полушубок.