Покаяние пророков

— Унялся ветер, отлетела ведьмацкая душа, — разговорить попробовал. — Виданное ли дело, с ног валит. По телевизору передали, умер этот академик, портрет показывали. Я что говорил? Мне все Юрий Николаевич не верил. А я если что-то скажу по внутреннему велению, непроизвольно, все сбудется! Вот и про метель. Скопытился академик! Сначала хотели всенародный траур организовать, мол, по рангу положено, совесть нации скончалась. А я думаю, как это? Мы что теперь, без совести остались?.. Должно, в Москве тоже умные люди есть, отменили общий траур, так что флаги спускать не будут.

Вавила отвернулась, тихонечко перекрестилась, однако ни слова не сказала.

— Да, вон как природа от его смерти страдала целую неделю и по всему миру, — продолжал гость. — Передают, всю Европу завалило, а также и Америку. Даже в Австралии будто снегом сыпануло…

Она же села у окна, отстранилась непроизвольно.

— Хозяина поджидаешь, — угадал он. — Да только раньше обеда не жди, не будет. Автобус из города ровно в четырнадцать часов проходит. Так что ты тут пока жарь, парь… А будет желание, коня запряжем и встретим.

— Вижу, не очень-то разговорчивая… Обычай такой у вас или стесняешься?

— Это хорошо. А я поговорить люблю. Да не с кем! Юрий Николаевич, он ведь тоже молчун. Пыхтит себе в бороду… Как жить станете?

— Коль нет нужды, так что говорить?

— Скажу тебе следующее, дочка, — завелся Комендант. — Человек потому стал человек, что говорить научился. И стал беседы вести. Не первая сигнальная система, не вторая — высшая! Речь человеческая.

— Когда поговорить хочется, Богу молиться надобно, с Ним беседовать.

Кондрат Иванович покряхтел.

— Так это будет монолог. А хочется, чтобы тебе ответили.

— Когда у самого рот не закрывается, где же глас Божий слушать? Свои-то речи слаще.

Старик встал, застегнулся, по привычке капюшон надел, однако снова сел.

— Любопытно… Выходит, мы Бога не слышим, потому что много говорим?

— Истинно, Кондрат Иванович.

— Да… А я, бывает, иногда сам с собой, если не с кем.

— Немоляка ты, вот и слабнет голова.

— Это для того чтобы говорить не разучиться, — без обиды объяснил он. — Молчание хоть и золото, но нельзя же без речи человеческой, все-таки люди мы…

— Речь дана с Господом разговаривать, се дар Его.

— Как же, по-твоему, между собой общаться?

Вавила грустно отвернулась к окну.

— Позришь, и так все видно.

Кондрат Иванович поерзал на табурете.

— Погоди, погоди… Ты что хочешь сказать? Без вопросов все видишь в человеке?.. Ну-ну. И что ты увидела? Без вопросов?

— Совестно сказать… Не смею.

— Чего-чего? Это что такое у меня на лице, о чем сказать стыдно?

— Пусть так! И что же ты видишь? — Сказал-то весело, однако рассмеялся настороженно.