Пропавшие без вести

Часы отца, возвращенные Юзиком, оставались при нем и в том смертном подвале, они сохранились и при отправке в Германию.

— Можно их починить? — спросил Иван, положив свое сокровище на верстак перед часовщиком.

Мастер небрежно скользнул по часам взглядом, потом посмотрел пристальнее, отложил свою лупу и уважительно взял их в руки.

— Твои? — спросил он.

— Мои. Можно их починить?

— Так загонишь, — спокойно сказал часовщик. — И хлеба и маргарина дадут повара, и на работу еще устроят…

— Для себя?! — Мастер взглянул на Балашова как на сумасшедшего. — Ты откуда свалился?

— Ну?! — радостно вскинулся часовщик. — А где жил в Москве?

— Сосед! Ведь я с Донской! Да, вот как! Да! Вот как! — крутя головой, чуть ли не по-детски подскакивая на месте, повторял часовщик и, словно внезапно вспомнив о чем-то, прикрыл ладонью часы Балашова и понизил голос: — Вот что, земляк, в плену обманывать — срам: твоим часам здесь цены нет. Знаешь сам — за золотую коронку на зубе и то человека губят. А тут три крышки!.. За такую штуку куда хочешь устроишься — на склад, в баню, на кухню…

— Да я не хочу продавать! — возразил Балашов.

— Ну, берегись! Узнают — зарежут или отравят! — предостерег часовщик.

Он осторожно взглянул налево, направо, и, подчиняясь его опасению, Балашов оглянулся. Ему показалось, что с верхних нар в наступающих сумерках подслушивает Викентий Жамов.

Часовщик незаметно сунул опасное сокровище Балашову.

— Так, так, значит, не только земляк, а еще и сосед! Может быть, где-нибудь в автобусах и трамваях встречались, — как-то даже мечтательно вслух заключил мастер.

Разговор с часовщиком породил у Балашова тревогу. Ночью он несколько раз повертывался с боку на бок, беспокоя соседей и вызывая общее недовольство.

— Какого там черта вертитесь каждые десять минут! — ворчали снизу. — Обрушатся нары, как в третьем блоке, да передавят насмерть людей… Лежали бы тихо!

Но Ивану казались особенно острыми ребра досок, особенно душным был воздух, и назойливо капало на ноги с прохудившейся толевой крыши.

— Подтянись! В затылок равняйсь! Равняйсь! Команда была равняться, сволочь! — кричал полицейский, размахивая плетью над головами самых слабых. — В армии вы умели равняться?! Умели?! Равняйсь!

«Как этот болван не поймет, что люди утратили представление о прямых, кривых и ломаных линиях, что они не могут стоять прямо, не могут стоять ровно, что они вообще не могут стоять!..» — думал Иван, ежась в рассветной мгле.

Колонна выравнивалась во всю длину блока. Вода просочилась Ивану в оба ботинка. Тело пронизывал утренний холод. Шинель напиталась осенним дождиком и была ужасно тяжелой. По лицу время от времени с мокрой пилотки стекали капли. Ноги дрожали.