Мое проклятие

* * *"

"Через несколько часов я, растерянная, немного дезориентированная, сидела в Фисиной гостиной, нервно покусывая губы, и ждала, когда за мной придут. С одной стороны, было бесконечно радостно, что скоро окажусь далеко от пугавшего до дрожи Эктара, что расстаюсь с людьми, хорошо знавшими прежнюю Катэль.

С другой…

Как встретит меня новый дом? Какие опасности и неприятности поджидают там? И наконец, черт возьми, кто же все-таки такие наиды и какое место они занимают в жизни саэров?! Каков круг их обязанностей помимо откровенно постельных? О ритуале взыскания истины сейчас старалась не думать. Просто не могла.

Остались позади суматошные метания служанок, слезы и причитания Мори, поспешные сборы, торопливый обед, вкуса которого я так и не почувствовала. Все растворилось в пелене лихорадочного возбуждения и смятенного ожидания очередного крутого поворота в судьбе. В памяти сохранилось лишь несколько ярких вспышек, стоп-кадров из размытого круговорота скоропалительных сборов.

Вот мэтр Циольф нарочито громко и монотонно роняет слова о том, что мне для окончательного выздоровления и полного возвращения как голоса, так и памяти нужно пить вот это лекарство из маленького синего флакончика, смазывать виски вот этой мазью из зеленой баночки и полоскать горло вот этим отваром из высокой красной бутылочки. Внимательно слушаю, запоминаю. И вдруг мужчина, воровато оглянувшись и убедившись, что на нас никто не обращает внимания, суетливо пихает мне в руки крошечный черный пузырек.

— Постарайтесь улучить момент и выпить, когда за вами придут, чтобы отвести на ритуал, — на грани слышимости втолковывает он. — Обязательно. Все сразу. Одним глотком.

Потом быстро отступает, учтиво кланяется и равнодушно, безучастно произносит:

— До свидания, сирра Кателлина. Счастья и благополучия вашему новому дому.

И, отвернувшись, уходит.

Вот Мори, давясь рыданиями, все смотрит и смотрит на меня, не в силах оторваться и отпустить руку, которую я, прощаясь, ей протянула. Знаю, что поступила разумно, когда не стала просить у Саварда разрешения забрать ее с собой. Если кто и может разоблачить, заметить несоответствие в поведении, манере речи, воспоминаниях, то в первую очередь именно кормилица Катэль, помнящая ее с детства.

«Это было единственно верное решение», — убеждаю себя, глядя в полные отчаяния и непролитых слез глаза.

Но к горлу подступает горячий твердый ком, царапая невыносимо острыми гранями, и я, презрев церемонии и условности, бросаюсь женщине на шею, бормоча:

— Не надо, нянюшка, не плачь! Помнишь мое обещание? Устроюсь, обживусь немного и буду молить саэра Крэаза, чтобы позволил тебе приехать. Он не откажет в такой малости.

И сама сейчас истово верю в то, что говорю.