Сердце Проклятого

По нашей информации, он пришел в себя, но пока что допросить его без угрозы для здоровья спецслужбы не могут. Остается загадкой, как достаточно известный украинский журналист, приехавший в страну по приглашению дяди, профессора Иерусалимского Университета Рувима Каца для сбора материалов по истории Древней Палестины, мог оказаться в центре террористического заговора. Сотрудники «Шабак» не комментируют эту информацию, но возле палаты тяжелораненого Шагровского выставлена охрана. Выписан ли ордер на его арест или охраняют его с целью обеспечения безопасности, мне выяснить не удалось.

Рувим вдруг заметил, что трет рукой ребра с левой стороны.

Говорить, что веришь в чью-то удачу — это одно. А узнать, что племянник жив — совсем другое. А он жив! Жив!

Он оглянулся, поймал взгляд Арин и понял, что она тоже слышала репортаж. Нижняя губа девушки мелко-мелко дрожала.

Вот, черт… — подумал Рувим. — Я же совершенно не переношу женских слез!

— Уходим, — сипло проговорил он, стараясь сделать вид, что ничего особенного не произошло, а по телевизору просто сообщили давно известные ему вещи. — Я не знаю, как они нас вычислили. Я не знаю, кто нас сдал. Больше я никому не верю. Едем в Эйлат. Вытащим Валентина, пока его не достали наши арабские друзья.

Он встал со стоном, с трудом разгибаясь, болела каждая клетка тела (адреналин уже не кипел в крови, а быстро разлагался, выжигая из тканей жир и пекло так, что хотелось расчесать кожу до крови) и с удивлением посмотрел на пистолет, который все еще держал в руке.

— Пустой, — констатировал он, выщелкивая магазин. — Но один раз я точно попал… Ну, вот, вставай-ка, девочка… Пора идти.

Арин поднялась, сделала несколько неверных шагов и упала на грудь Рувима. Слезы хлынули из ее глаз потоком, плечи затряслись.

— Что, — спросил профессор, — отпустило? А меня еще нет… Держись, Арин, держись. Нам с тобой деваться некуда. Нам с тобой еще Валентина выручать. Не можем же мы бросить такого парня!

Он погладил девушку по мокрым от пота плечам.

— Он же тебе нравится? Так? — спросил Рувим и она, несмотря на рыдания, несколько раз кивнула головой. — И ты ему нравишься… Значит, надо выжить, чтобы посмотреть, что из этого получится.

Он подождал несколько секунд, все так же подставляя грудь под льющиеся рекой слезы.

— Давай мы поплачем, когда все будет хорошо, — попросил он с неожиданной нежностью. Так мог бы говорить заботливый отец или муж, но Кац никогда не был ни мужем, ни отцом. — Сейчас полиция оцепит квартал и нам будет не до слез, девочка моя. Лучше скажи мне честно — ты когда-нибудь угоняла машины? Или мне опять придется все делать самому?

«На осужденного Иешуа га-Ноцри был одет венок из ветки терна. Легионеры смеялись и говорили, что царю Иудеи приличествует такая корона».