Сердце Проклятого

Вымощенная камнем открытая площадь перед Дворцом Ирода легко бы вместила несколько тысяч человек, сейчас же тут находилось около двух-трех сотен горожан, которые пришли послушать приговор, несмотря на предпраздничные заботы. Выглядело это так, словно на каменные плиты сыпанули горсть бобов. Афраний выставил двойное оцепление, площадь окружал частокол из копий и люди старались держаться от солдат подальше. Пилат был скор на расправу, это хорошо помнили и в Ершалаиме, и за его пределами.

Афраний подумал, что это как раз тот случай, когда одной репутации игемона достает, чтобы привести в чувство самых отчаянных мятежников. Если бы Пилата не было в городе, то настроение, витающее над площадью, могло бы быть совсем иным.

Завидев прокуратора на балконе, люди заволновались, а когда на низкий помост вывели приговоренных, раздался нестройный гул голосов. Но это был именно гул, а не отчаянный рев вскипающей человеческой массы, от которого у любого опытного человека по спине начинал лить холодный пот.

Пилат шагнул к балюстраде и, вскинув вверх руку, заставил толпу умолкнуть.

— Именем Цезаря Тиберия и народа Рима! — прокричал он, и его сильный низкий голос пронесся над площадью, словно порыв ветра. — Сегодня по моему приговору будут казнены…

Он посмотрел на осужденных.

Даже на этом расстоянии взгляд Вар-Раввана обжигал ему кожу. Сверкали глазами и Дисмас с Гестасом, но ненависть, которая исходила от лично арестованного прокуратором бунтовщика, была воистину нечеловеческой.

— … бунтовщики и убийцы Дисмас… Гестас… и… Вар-Равван!

Иешуа не глядел на прокуратора, он просто глядел перед собой, словно не слыша речи игемона.

— С ними… за оскорбление величия Цезаря и его власти, будет казнен… га-Ноцри, бродячий проповедник!

Га-Ноцри поднял голову и посмотрел Пилату в глаза.

— Преступники будут распяты, кресты с их телами выставлены на Кальварии в назидание тем, кто замышляет против Рима, его народа и власти! — прокричал игемон, отведя взгляд.

Речь произнесена. Обязанности исполнены. Можно выпить вина, смешанного с прохладной водой.

— Двойного оцепления не снимать, — приказал Пилат негромко, утирая испарину. — Хочу быть уверенным, что никто не попытается их отбить.

— Слушаюсь, прокуратор, — отозвался Афраний.

Он и не собирался отзывать оцепление, но ничего не сказал по этому поводу — игемон должен чувствовать, что ситуация подчинена только ему самому. Его же, Афрания, дело — сделать так, чтобы ни у кого не возникло даже мысли, что власть не контролирует происходящее.

— Проследи, — бросил Пилат через плечо, и, не дожидаясь ответа, пошел прочь своей переваливающейся походкой кавалериста.

Афраний спустился вниз, в преторий, и уже на лестнице услышал звуки ударов.