Сердце Проклятого

Нельзя быть царем с такими грустными глазами… В этой стране даже водопровод не удается построить без насилия, и молитвой его не заменишь! И как ты собирался править? Уговорами? На кого опираться? Вот твои двенадцать учеников… Двенадцать? — переспросил он, обращаясь к скрибе.

Тот кивнул, сверившись с записями.

— Двенадцать учеников — и все сбежали! Сбежали так резво, что даже люди Афрания пока не обнаружили место, где они укрылись. Ты собирался править, полагаясь на их помощь? Странный выбор…

— Один из них отрубил ухо моему рабу, Малху, — вставил слово Каиафа.

— Мне зачитали… — отмахнулся Пилат. — Сопротивление при аресте! Мне кажется, что отрезанное ухо не тянет на сопротивление при аресте! Да, Афраний?

Каиафа готов был поклясться, что начальник тайной стражи ухмыльнулся при этих словах прокуратора.

— Он не имел права носить меч, — добавил Пилат. — И уважаемый Афраний примерно накажет его, как найдет…

— Если найдет… — не сдержался первосвященник.

— Ни на секунду не сомневаюсь в способностях всадника Бурра, — произнес Пилат, нахмурясь и не скрывая угрозы в голосе. — Он найдет и накажет всех, кого надо найти и наказать. А кого надо найти и наказать, укажу ему я. Что скажешь, га-Ноцри? Твои ученики — они опасные люди? Стоит их наказать?

— Они никого не убили… — сказал га-Ноцри хрипловато.

Слышно было, что у него пересохло горло и слова выговаривались с трудом, словно были колючими.

— Просто пытались защитить меня от стражи первосвященника, игемон. Это я виновник драки, накажи меня…

— И не сомневайся. Накажу, — пообещал Пилат серьезно. — Но мне интересно знать, га-Ноцри… Если они собирались тебя защитить, то почему мечей было только два? Два меча на дюжину здоровых мужчин — не маловато ли? На что ты рассчитывал?

— Ни на что, игемон. Я не рассчитывал. Я надеялся.

Прокуратор пожал плечами.

— Я уже говорил, что не знаю, слишком умен ты или слишком глуп. Но… Какое это теперь имеет значение? Итак, — обратился он к Каиафе. — Что решил наш друг тетрарх?

Каиафа сделал полшага вперед.

— Он сказал, что не может судить своего брата, иудейского царя, игемон. Только Рим может.

Пилат искренне рассмеялся.

На лице Каиафы мелькнула хищная улыбка.

Афраний даже не пошевелился, глядя из-под капюшона на перешептывающихся стариков-книжников.

Скриба усердно скрипел стилом по пергаменту, записывая приговор.

Иешуа же невольно побледнел, когда левиты взяли его под руки, но потом, глядя в глаза прокуратору, утвердительно кивнул.

— Скажи мне, га-Ноцри, — обратился к нему Пилат, сходя с возвышения, на котором стояло рабочее кресло. — Ты действительно считаешь себя машиахом?

— Ты сказал, — ответил арестованный, и неожиданно улыбнулся странноватой кривой улыбкой.