Притворись, что мы вместе

Каждый день звоню и докладываю, а толку-то? Сын трубку не берет: отдыхает, а жена одно и то же каждый день: вызывайте специалистов, деньги на карточке.

Мы просидели без движения еще минут десять-пятнадцать. Вербицкая опять зашевелилась, и послышался все тот же невнятный шепот. Вот уже и похоронили, можно сказать. Надо будет позвонить Валентине, ведь больше, наверное, и некому. Еще той самой Ирочке… Поискать номер в телефоне Полины. А ведь дышит еще, сжимает мою руку. Наверное, что-то еще ее тревожит, пугает. Может быть, ей даже невыносимо страшно, и никто, совершенно никто этого не понимает.

– Так, Света. Давайте-ка, просыпаемся. Принесите глюкометр, давление тоже несите – померим. И телефон мой с кухни. Сколько вам наличности оставили?

– Около сорока пяти тысяч осталось, и еще на всякий пожарный карточка есть.

– Ну вот и хорошо. Пока сахар и давление померьте. Я сейчас позвоню.

Жизнь вновь заиграла красками, потому что появилась цель. Через несколько минут: глюкоза семнадцать и три – не смертельно, давление сто шестьдесят пять на девяносто, пульс сто. Так что живем, и никто сегодня не умрет. По крайней мере, прямо тут.

Набравшись наглости, я позвонила начальнику моей подопечной клиники и после формальных и тут же принятых извинений сказала: «Как насчет экстренного больного? Родственники вполне платежеспособны».

– Сейчас позвоню моему приятелю, у него частная «Скорая помощь». Ждите, Леночка, минут через двадцать будет. Пусть родные пока там паспорт обнаружат, остальное потом. Если повезет. У меня сегодня как раз реаниматолог из Мариинки дежурит.

Полину растревожили несанкционированные заборы крови на сахар и измерение давления, и она опять начала бессмысленно блуждать взглядом по комнате. Шепот ее временами переходил в довольно громкую и совершенно нечленораздельную речь. Света деловито искала документы, прежние выписки из больницы и последние анализы и, будучи профессионалом, даже не пыталась собирать чемодан ночных рубашек и верхней одежды. Может, и не понадобится. Я села на край кровати и взяла Вербицкую за руку. Ужасно хотелось ее разбудить, увидеть, как она улыбнется, почувствовать запах ее духов.

– Полина Алексеевна… Полина Алексеевна. Сейчас за вами приедут, будем совершать момент истины. Вы уж не подкачайте. Вся жизнь – борьба, причем не с жизнью, как ни странно, а с самим собой.

Показалось, что мои саркастические речи пробились в затухающее сознание Полины, и я даже поймала на себе сосредоточенный взгляд, который мог быть каким угодно – злобным, отчаянным, но только не безумным.