Прирожденный воин

Опять указывал ему, Азизу, как себя вести, он использовал его с тем, чтобы бросить в самый опасный момент. И ради чего бросить? Ради тех мальчишек – двух хилых евреев и одного ни на что не пригодного русского, Азиз не знает, зачем нужны эти мальчишки Талгату, и даже узнать не пытается. Должно быть, это пешки в чьей-то большой игре. В любой шахматной партии надо уметь жертвовать ферзём, если имеешь возможность сделать пешку проходной. И только случай, что ферзём, принесённым в жертву, оказался отряд Азиза... Но Азиз принимает происшедшее спокойно. Более того, он в глубине души даже рад происшедшему. Пока был у него такой сильный отряд, он не мог его бросить и уехать домой. Сейчас отряда нет... Значит, его здесь ничто уже не держит...

* * *Талгату приходится стать грубым и злым, когда он поднимает своих подопечных. Они никак не желают проснуться, и он одаривает каждого парой болезненных пинков по рёбрам. Поднимает, заставляет одеться и выйти из дома. Два часа человеку вполне хватает на восстановление. Больше двух часов – трудно будет вернуться к прежнему пути и ритму передвижения. Мышцы начинают болеть и отказываются повиноваться. Это давно проверено и испытано не только на себе, но на многих бойцах и в спецназовские годы, и в годы домашней войны против спецназа.

– Закончишь здесь, приезжай ко мне в Карак[37], отдохнёшь на берегу Мертвого моря[38]. Там очень хорошие воды для лечения старых ран. Я буду рад тебе... – говорит на прощание Азиз.

– Мой дом в Лондоне всегда открыт для тебя... – традиционно отвечает Талгат. – Я не англичанин, поэтому люблю гостей.

На этом и расстаются.

Талгат показывает компьютерщикам направление движения – ошибиться невозможно, сразу за углом дома между елями начинается естественная природная просека, образованная каменным языком, сползшим с горы в далёкие неведомые времена, когда гора была горячей. А сам с некоторым беспокойством останавливается, оборачивается и пытается всмотреться в недалёкий склон противолежащей горы, откуда они совсем недавно пришли. Так стоит он почти минуту. Но смотреть против пурги бесполезно, знает он, глаза сразу забивает снегом, сечёт до боли. Увидеть ничего не возможно... Он не видит, но не это для Талгата главное. Он – ощущает... Ощущать он научился давно... Там, в Афгане... Когда стоял в темноте... Двое суток... Не имея возможности выпрямиться или сесть... И считал секунды... По секундам отсчитывал двое суток... До времени, когда надо взрывать фугас, чтобы дать спасение Сохно и радисту... Это невозможно – так считать... И он, конечно же, сбился со счёта... Наверное, он и на часы смотрел в темноте, подсвечивая себе фонариком... Но сейчас кажется, что он считал секунды... двое суток по секундам... Сорок восемь часов по секундам...