Принцип мести

Наконец она внесла на цветном подносе несколько тарелок чернолакового сервиза с золотым узором и расставила их на столе. Затем разлила традиционно пресный, несоленый бирманский суп и подала на маленьких блюдечках соусы – креветочный и чили, а также острые травы и орешки. Рис она принесла на пальмовых листах. Мы, как это принято в Азии, ели его руками. Потом мы потеряли счет угощениям, а пальмовое вино, которое Ма Мьин наливала из корчаги, способной сохранять воду холодной даже в сильную жару, довершило дело. Пьянея, я, признаться, с некоторым беспокойством наблюдал за входной дверью, опасаясь, не заманили ли нас сюда специально какие-нибудь злоумышленники, поставившие себе целью сбить нас с пути истинного и тем самым сорвать операцию «Иравади», но подвоха не обнаружил. Мне даже стало немного совестно за проявленную сверхбдительность. Ма Мьин к этому времени уже научилась свободно выговаривать имя Игнатия, а меня называла «усатый бо-бо» – за мою жесткую многодневную щетину и наметившиеся кавалерийские усы, а также учитывая мое военное прошлое (Бо – обращение к военному). К концу ужина мы были уже друзьями. Особенную симпатию Ма Мьин испытывала к Игнатию – об этом говорили ее лучащиеся глаза. Протоиерей выглядел чуть смущенным и, по-видимому, тоже не был свободен от чар юной бирманки. Они даже совершили прогулку по саду и целых десять минут (я засекал) беседовали наедине. О чем? Не знаю. Вероятно, общались посредством тишины, смешивая свое дыхание и обмениваясь влюбленными взглядами.

У Зо Лин настоял, чтобы мы остались в его доме на ночлег, и проводил нас в комнату для гостей. Кроватей в ней не было – лишь общепринятые в здешних местах легкие циновки из расщепленных стеблей бамбука, пальмового листа и рисовой соломы, а также подушки и одеяла."

"Утром – какая прелесть! – Ма Мьин разбудила нас мелодичным перезвоном колокольчиков (мы попросили поднять нас с первыми лучами солнца, чтобы пораньше двинуться в путь). Темные круги под глазами девушки наводили на мысль, что она всю ночь не сомкнула глаз. Игнатий был как никогда молчалив. Мы позавтракали, отведав напоследок сладкого сока сахарного тростника из пористых горшочков, заменявших нам кружки, и стали прощаться. У Зо Лин сказал, что отныне его дом – наш дом, и просил обязательно в него вернуться, а его дочь уже не скрывала слез – такое неизгладимое впечатление произвел на нее Игнатий. Наверное, буре в душе протоиерея, поднявшейся под взглядом ее темных, как мокрые маслины, глаз, тоже не скоро суждено было улечься, но он ничем не выдавал своих чувств, лишь время от времени покашливал в кулак и виновато смотрел на девушку. Уходя, Игнатий беспрестанно оглядывался и махал ей рукой.