Принадлежать им

И так же бесследно. Хотя… Нет. Следы остались. На мне. И, похоже, во мне тоже. Но последнее еще неясно, меня только утром сегодня, в автобусе, осенило.

Осенило и пробило такой дрожью, что до сих пор мурашки на коже держатся, блин!

Я на последних нервах домой доползла.

Я тепла хочу!

К маме!

Чтоб тупо обняли и пожалели! И ни о чем не спрашивали!

Почему я не могу даже такой малости себе потребовать?

— Мам, в чем дело? — у меня нет сил сейчас разговаривать, но делать вид, что не замечаю маминого недовольства, тоже не могу.

— В чем дело? Это ты мне расскажи!

Судя по тону и по кулакам, упершимся в бока, мама настроена на скандал. Почему-то. Какой-то.

— Мам… Я устала… — мне до слез хочется тишины и спокойствия. И я изо всех сил пытаюсь показать это маме.

Просто посмотри на меня.

Просто пойми…

— Устала? От чего? Шароешиться со всякими бандюганами?

— Что?

Я не выдерживаю, падаю на табуретку, пытаюсь стянуть кроссовок, но так и замираю, согнувшись в три погибели, когда слышу:"

"— Что слышала! Ты думала, что никто ничего не узнает? Хороша у меня дочка! А знала я, что не надо было вам ехать никуда! Жили бы здесь с Костиком, глядишь, уже и внуками бы меня порадовала! Но тебе, тварюке, город был надобен! Да? В кого ты такая? На передок слабая?

— Мама… — я реально не верю в то, что слышу. Это мама обо мне? Ошибка же…

— Весь поселок знает уже! — мама не слышит меня, мама пользуется возможностью высказать давно накипевшее, как я понимаю… — Ты хоть понимаешь, каково мне? А отцу? А Ромке? Его в школе задразнили уже!

— Да о чем ты? — повышаю я голос, поднимаясь с пуфика, — что за бред?

— Бред? — мамино лицо краснеет от натуги, а в голосе появляются визгливые базарные ноты. Она у меня умеет лаяться на рынке так, что все окрестные собаки подвывают.