Приданое

Дед Матвей сейчас повторял всё то же, что делала его жена, приговаривая:

– Дура ж ты, дура, что ты натворила! Ах, ты непутёвая!

Тюря скакала рядом, визжала тоненько и лизала Софьюшкино лицо.

Внезапно девушка сделала глубокий вздох, закашлялась до тошноты, застонала.

– Жива! Жива, дурёха! – дед Матвей обнял девушку и, не поднимаясь с земли, прижал к себе, – Дыши давай, дыши!

– Я жить не хочу, деда, пусти меня! Зачем ты меня спас? На что? Не хочу!

– Я тебе покажу не хочу, я тебе устрою, ах, ты поганка такая, да я не погляжу, что ты не видишь, я тебя хворостиной-то отхлестаю так, что вся дурь из башки вылетит! Ишь, чего удумала! Грех-то какой! В петлю лезть, к чёрту в лапы! Дурья твоя голова! Тебе жить да жить, молодая, красивая!

– Ничего ты не знаешь, деда! Тяжёлая я! – выкрикнула ему в лицо Софья, отбиваясь и пытаясь вырваться из крепких рук деда, но тот держал её, не выпуская.

– Дак ты двойной грех, значит, решила сотворить?! Дитё невинное погубить! Ну, хороша-а-а-а!

– Ненавижу я его, деда, ненавижу, и его, и ребёнка этого, – Софья захлёбываясь от слёз впервые за всё то время, что жила в лесной избушке, заговорила о том, что же случилось с ней тогда, когда нашёл её дед Матвей почти бездыханной. Слова лились потоком, всё, о чём молчала она, сейчас выходило наружу, болью, слезами, муками, признаниями.

Софья не видела, как текли ручьём слёзы по впалым дедовым щекам, как сжимались его желваки, когда рассказывала она ему о том, как бил её, куда попало Пахом, как рвал её платье, как калечил её тело. Дед Матвей лишь прижимал к себе, сидевшую на земле девушку и качал её, баюкал, как ребёнка. И когда Софья закончила, он повернул к себе её лицо, ухватив её двумя руками за щёки и заговорил, стараясь унять дрожь:"

"– Вот что я тебе, внучка, скажу, что было, то прошло и быльём поросло. Трудно, очень трудно такое забыть, но однажды придёт такой день, когда ты отпустишь всё, вот просто так, как на одуванчик подуешь – и нет его, и тут так же – дунешь и ничего не останется, и душа очистится. А слёзы, слёзы – это хорошо. Вот когда молчала ты, да в себе горе своё носила, вот тогда было плохо, а сейчас хорошо. Нарыв прорвался, и всё вышло, поплачь, поплачь, внученька, пусть всё плохое уйдёт с теми слезами, утечёт за моря-окияны, превратится в дождь чистый, вешний. А дитё – это хорошо, дитё оно завсегда на радость приходит в это мир.

– Не смогу я его полюбить, деда, каждый раз буду в нём рожу проклятую Пахомовскую видеть-вспоминать.

– Сможешь, внуча, сможешь, это ты пока что так говоришь, а как народится дитятко, да прижмёшь его к сердцу, ручки его махонькие поцелуешь, пяточки, волосики – так и оттает твоё сердце. Что твой Пахом, о трёх головах? Или может безногий?

– Нет, деда, обычный он человек.